Из Декабря
1.
Этот ангинный сбор аккомпанемента,
сахарные, дрожжевые и восковые снеди,
дрожь, что сыпалась из ковриг,
за которые здесь махалась с писком гнева
летучка сестриц-нетопыриц
по прозванию Тьма и Тьма,
эту напыщенную, сизо-серебряную манеру,
манию тучности, снежный крахмал
пронесут сквозь школьную арматуру,
слепленную из сытной фамилии Дурра,
рой снеговиков, купидонов, гипсовых пионеров
в мышеловках заиндевелых,
ветвящихся лонж, ремней, отвесов,
жалящихся хвостов — чей пышнее? —
и прочие пущенные с перекладин бразды,
что наплёл из снежного завитка,
дабы выстричь семя сатирово из проказ,
опалить ученьем и опекать, —
отче наш садовник,
и, подсвечивая насекомым снижающейся звезды,
пишет под башмаками — рассыпчатые следы,
трёхпалые, как муза какой-нибудь девы-домры.
Эти первые строки декабрьского стихотворения Юлии Кокошко погружают читателя в атмосферу зимней школы, где реальность переплетается с фантасмагорией. Образ «ангинного сбора аккомпанемента» намекает на холод, болезни, но в то же время на некое торжественное, пусть и мрачное, звучание. Сахарные, дрожжевые и восковые снеди – это, возможно, символы зимних угощений, празднеств, но также и чего-то искусственного, скоропортящегося. Дрожь, сыпавшаяся из ковриг, оживляет их, делая частью некоего магического действа. Летучие сестрицы-нетопырицы Тьма и Тьма, сражающиеся с чем-то в ковригах, добавляют мистический, тревожный элемент. Их «писк гнева» может символизировать борьбу света и тьмы, добра и зла, или же просто детские шалости, преувеличенные до масштабов мифического сражения. Напыщенная, сизо-серебряная манера и мания тучности – это, вероятно, метафоры некой чопорности, показной солидности, возможно, присущей учителям или администрации школы, а также изобилию, которое ассоциируется с зимними запасами. Снежный крахмал, проносимый сквозь школьную арматуру, создает образ чего-то хрупкого, но в то же время способного заполнить собой пространство, подобно тому, как знания заполняют сознание учеников. Фамилия Дурра, «сытная», добавляет иронии, намекая на некую основательность, возможно, даже косность. Рой снеговиков, купидонов, гипсовых пионеров в мышеловках заиндевелых – это яркая картина, смешивающая детские зимние забавы с символами любви (купидоны) и идеологии (гипсовые пионеры), пойманными в ловушку холода и застоя. Ветвящиеся лонжи, ремни, отвесы – детали, напоминающие о школьных атрибутах, но в то же время создающие ощущение сплетения, запутанности. Жалящиеся хвосты, спрашивающие «чей пышнее?», – это, скорее всего, аллюзия на соперничество, хвастовство, присущее детям. Пущенные с перекладин бразды, наплетенные из снежного завитка, символизируют попытки упорядочить хаос, направить энергию проказ в русло учебы. «Выстричь семя сатирово из проказ» – это образ превращения детской непосредственности и игривости в нечто более осмысленное, возможно, даже в творческое начало. Опалить ученьем и опекать – задача садовника, которым выступает школа или учитель, стремящийся взрастить и направить. Подсвечивая насекомым снижающейся звезды, рассыпчатые следы под башмаками, трехпалые, как муза какой-нибудь девы-домры, – это завершающий штрих, подчеркивающий эфемерность, хрупкость следов, оставленных в этом странном, заснеженном мире, где даже муза кажется необычной, связанной с простым, народным инструментом.
2.
Так повторим: одноглазую просеку, кривую марионетку,
в чьём глазу-одиночке витает и пламенеет
чистая вероятность:
Эос величиной с адамант,
эту застуженную халу,
намазанную ознобом и снегоперханьем,
строку из скомканного письма
пронесёт старик-настоятель
Длинный Сумрак — сквозь фермы сна
и садящийся холм золотейших яблок —
очей, лорнетов и телескопов,
или будет поражена
заревой дружиной летающих окон,
из которых строчечные паяцы
зашвырнут в тропу то ли красный галстук,
то ли красных братьев его — петуха, фламинго,
и состроят живые пирамиды:
«От любострастия к знанью — до посягательств».
Вторая часть стихотворения продолжает развивать тему преображения и двойственности. «Одноглазая просека, кривая марионетка» – это образы, вызывающие ощущение искажения, неполноты, но в то же время чего-то, что может быть управляемым или направляемым. В «глазу-одиночке» этой марионетки «витает и пламенеет чистая вероятность» – это идея о том, что даже в искаженном или неполном образе присутствует потенциал, возможность развития, нечто неопределенное, но сильное. Эос, богиня утренней зари, величиной с адамант (алмаз), символизирует начало, свет, но здесь она предстает в контексте «застуженной халы», «намазанной ознобом и снегоперханьем», что создает парадоксальное сочетание тепла и холода, жизни и замерзания. Возможно, это образ пробуждения в зимнюю стужу, или же метафора чего-то прекрасного, но недоступного, застывшего. «Строка из скомканного письма» – это намек на забытое послание, на недосказанность, на историю, которая может быть раскрыта. Старик-настоятель «Длинный Сумрак» – это фигура, несущая прошлое, мудрость, возможно, и некую меланхолию. Он проносит эту «строку» сквозь «фермы сна» и «садящийся холм золотейших яблок». «Фермы сна» – это, вероятно, метафора мира грез, фантазий, или же просто состояние полудремы. «Садящийся холм золотейших яблок» может символизировать закат, зрелость, богатство, но также и что-то, что уходит, гаснет. Лорнеты и телескопы, связанные с «очами», подчеркивают идею наблюдения, изучения, стремления понять. Далее возникает альтернатива: «или будет поражена заревой дружиной летающих окон». Это уже более активный, возможно, даже агрессивный образ. «Заревая дружина» – это предвестники чего-то нового, яркого, но в то же время может быть и разрушительного. «Летающие окна» – это фантастический элемент, нарушающий законы физики, символизирующий неожиданные вторжения, прорывы. Из этих окон «строчечные паяцы», персонажи, олицетворяющие, возможно, искусственность, подражание, или же просто глупцов, «зашвырнут в тропу то ли красный галстук, то ли красных братьев его». Красный галстук – символ пионерии, революции, идеологии. «Красные братья» – петух (символ бдительности, но и крика), фламинго (символ изящества, но и экзотики). Эта метафора может означать, что в мир, где царят сон и наблюдение, вторгаются яркие, идеологически заряженные символы. Они «состроят живые пирамиды» с лозунгом: «От любострастия к знанью — до посягательств». Этот лозунг подчеркивает опасный путь развития, где стремление к знанию, подпитываемое, возможно, нездоровым любопытством («любострастие»), может привести к агрессии и захвату («посягательствам»). Стихотворение исследует переходы между реальностью и фантазией, между детством и взрослением, между невинностью и опасностью, оставляя читателя с ощущением многозначности и недосказанности.
Юлия Кокошко.