КОЖУРА

Вмёрзшие в мир зимой мусор и грязь людей
вытаяли теперь в омуты тишины.
В лужах картон, тампон, рваный воздушный змей,
смятая пелена яблочной кожуры.
Этот размытый пейзаж, где прошлое тонет,
где следы зимних холодов уступают место
новой, ещё неуверенной жизни,
отражает внутреннее состояние человека.

Люди шагают вброд, год по привычке врёт.
Вот одуван растёт, вырвавшись из снегов,
вот кожура плывёт, круглый её живот,
больше она не в счёт. Это была любовь.
Любовь, как и всё земное, имеет свой цикл:
рождение, цветение, увядание и забвение.
Яблочная кожура, когда-то бывшая частью
целого, теперь лишь отголосок,
символ чего-то, что было, но ушло безвозвратно.

Съедена ли, сгнила — это её позор,
так говорит весна, та, что внутри пуста.
Таянье всех опор, и такой простор,
что затопило двор с мусорки до куста.
Весна, как символ обновления, парадоксально
приносит с собой не только новую жизнь, но и
обнажение прошлого. Растаявший снег
смывает зимние покровы, обнажая
то, что было скрыто: и грязь, и остатки
ушедших надежд, и увядшие цветы.

Произнеси мя, жизнь, говори скорей,
слово ли я твоё, значу ли я ещё?
Кто-то изрисовал стены вокруг дверей —
лестницы и птенцы, чётко и горячо.
Этот вопрос к жизни, к её смыслу,
к своему месту в ней, продиктован
ощущением собственной незначительности.
Наскальные рисунки, сделанные кем-то,
словно крик о себе, о желании быть замеченным,
оставить свой след, даже если он эфемерный.

Голубь из лужи пьёт, розовые его
лапки, трёхглаз, трёхлап, ростом в три этажа.
Было ли у меня что-нибудь моего?
Яблоня гладит бок голого гаража.
Образ голубя, искажённый отражением
в луже, символизирует искажённое восприятие
реальности, или, возможно, самого себя.
Вопрос о собственной принадлежности,
о том, что действительно принадлежит тебе,
становится всё более острым. Яблоня,
прижимающаяся к холодному гаражу,
символизирует хрупкую связь
между природой и рукотворным миром,
между естественным и искусственным.

Помнится потеряв, слышится отшумев
таянье всех оков в кружевной ночи.
Так и уйдёт на дно этот весенний гнев.
Нам не хватает слов — мы как ручьи кричим.
Воспоминания о потерянном, о том, что
уже не вернуть, смешиваются с ощущением
освобождения от пут, от зимних ограничений.
Весенний гнев — это бунт против старого,
против застоя. Но слова, чтобы выразить
этот бунт, эти новые чувства, часто
не находятся, и тогда остаётся лишь
беззвучный крик, подобный журчанию ручьёв.

Горсть своего ума мелочи рассыпной
я уроню в дурман, но соберу в суму.
Некуда от сумы — так и пойду с сумой
и не сниму сейчас. Я не сейчас сниму.
Стремление к самосохранению, даже
если это означает погружение в «дурман»
забвения или отвлечения. Собранные
«крупицы ума» складываются в «суму»
опыта, который невозможно сбросить.
Это бремя прошлого, которое человек
несёт с собой, не в силах от него избавиться.

Истинный дар весны, той, что всегда честна, —
снятие пелены, новые семена.
Мусор и грязь о нас высохнут на ветрах,
скрыты от божьих глаз милостью божьих трав.
Весна, будучи искренней, приносит
не только разрушение старого, но и
возможность для нового. Пелена спадает,
открывая путь к новым начинаниям.
В конечном итоге, всё проходит, всё
преображается. И грязь, и мусор,
и следы прошлого, всё это становится
частью природы, скрываясь под покровом
новых трав, получая прощение и забвение
в бесконечном цикле жизни.

Екатерина Боярских.