БОЛЕЗНЬ

Больной, свалившись на кровать,
Руки не может приподнять.
Вспотевший лоб прямоуголен —
Больной двенадцать суток болен.

Лихорадка, словно невидимый враг, сковала его тело, лишив сил и воли. Каждый вздох давался с трудом, каждый шорох казался оглушительным. В бреду, где реальность и фантазия сливаются в жуткий калейдоскоп, он видит чьи-то рыла, тупые, плотные, как дуб. Эти образы, рожденные из глубин его страданий, преследуют его, не давая покоя.

Тут лошадь веки приоткрыла,
Квадратный выставила зуб.
Она грызет пустые склянки,
Склонившись, Библию читает,
Танцует, мочится в лоханки
И голосом жены больного утешает.

Этот образ лошади, столь необычный и тревожный, становится воплощением его самых глубоких страхов и отчаяния. Она, существо, призванное служить и подчиняться, теперь предстает в роли мучителя и насмешника. Ее действия – грызть склянки, читать Библию, танцевать, мочиться в лоханки – символизируют разрушение порядка, извращение священного и низменное. И самое ужасное – она говорит голосом его жены, искажая ее нежность и заботу в нечто чуждое и пугающее.

«Жена, ты девушкой слыла.
Увы, моя подруга,
Как кожа нежная была
В боках твоих упруга!
Зачем же лошадь стала ты?
Укройся в белые скиты
И, ставя богу свечку,
Грызи свою уздечку!»

Эти слова, полные скорби и непонимания, обращены к этому странному, измененному существу. Больной, даже в своих галлюцинациях, помнит прошлое, идеализирует его. Он вспоминает молодость жены, ее красоту и чистоту. Его вопрос «Зачем же лошадь стала ты?» – это крик отчаяния, попытка понять причину этой трансформации, этого ужаса. Он призывает ее вернуться к прежнему состоянию, укрыться в святости, но все это кажется тщетным.

Но лошадь бьется, не идет,
Наоборот, она довольна.
Уж вечер. Лампа свет лиет
На уголок застольный.

Она не желает возвращаться. Ее довольство – это насмешка над страданиями больного, над его мольбами. Вечер сгущается, принося с собой новую волну тревоги. Свет лампы, обычно дарящий уют, теперь лишь подчеркивает мрачность сцены, освещая стол, за которым, возможно, происходит какое-то ритуальное действие.

Восходит поп среди двора,
Он весь ругается и силы напрягает,
Чугунный крест из серебра
Через порог переставляет.

Появление попа – новый, еще более зловещий элемент. Его ругань и напряжение говорят о борьбе, о попытке изгнать зло, но его действия кажутся хаотичными и бессильными. Чугунный крест, символ веры, переставленный через порог, может означать как попытку очищения, так и нарушение священных границ. В этом хаосе обрядов и проклятий больной ищет спасения, но обретает лишь еще большее смятение.

Больному лучше. Поп хохочет,
Закутавшись в святую епанчу.
Больного он кропилом мочит,
Потом с тарелки ест сычуг,
Наполненный ячменной кашей,
И лошадь называет он мамашей.

И вот, кажется, наступает улучшение. Но это улучшение столь же странно и пугающе, как и вся болезнь. Хохот попа, закутанного в епанчу, звучит как издевательство. Кропление водой, сычуг с кашей – все это элементы обряда, но исполненные с какой-то дикой, безумной радостью. И самое главное – он называет лошадь мамашей. Это завершающий штрих в этом кошмаре, где родственные связи искажены, где мать превращается в чудовище, а животное – в нечто близкое. Болезнь не просто физическое страдание, но и глубокое разрушение психики, искажение восприятия мира и самого себя.

Николай Заболоцкий.