Фокстрот

В ботинках кожи голубой,
В носках блистательного франта,
Парит по воздуху герой
В дыму гавайского джаз-банда.
Внизу — бокалов воркотня,
Внизу — ни ночи нет, ни дня,
Внизу — на выступе оркестра,
Как жрец, качается маэстро.
Он бьет рукой по животу,
Он машет палкой в пустоту,
И легких галстуков извилина
На грудь картонную пришпилена.

Этот образ героя, парящего над суетой, словно невесомая птица, подчеркивает его отстраненность от обыденной реальности. Его движения, выверенные и грациозные, напоминают танцующего журавля, чьи шаги не касаются земли. Дым гавайского джаз-банда окутывает его, создавая ореол таинственности, словно он вырвался из привычного мира и обрел свободу в этом эфемерном пространстве. Оркестр внизу, с его маэстро, дирижирующим с непоколебимой уверенностью, является фундаментом этого воздушного представления, символом порядка и гармонии, на котором строится вся сцена. Картонная грудь героя, на которую пришпилена извилина легкого галстука, может намекать на искусственность, на некую маску, которую он носит, скрывая свою истинную сущность под покровом артистизма.

Ура! Ура! Герой парит —
Гавайский фокус над Невою!
А бал ревет, а бал гремит,
Качая бледною толпою.
А бал гремит, единорог,
И бабы выставили в пляске
У перекрестка гладких ног
Чижа на розовой подвязке.
Смеется чиж — гляди, гляди!
Но бабы дальше ускакали,
И медным лесом впереди
Гудит фокстрот на пьедестале.

Бал, описанный здесь, предстает как бурлящий водоворот жизни, где реальность смешивается с фантасмагорией. «Единорог», возможно, является символом чего-то нереального, мифического, что вторгается в обыденность. «Бабы», чьи ноги мелькают в пляске, олицетворяют дикую, неукротимую энергию, страсть, которая пульсирует в этом мире. «Чиж на розовой подвязке» – это яркий, запоминающийся образ, возможно, символизирующий невинность или нечто хрупкое, оказавшееся в центре этого вихря. Его смех, ироничный или радостный, добавляет еще один слой к многозначности сцены. Уход «баб» и последующее гудение фокстрота на пьедестале переносят действие в новую плоскость, где танец становится центральным элементом, а «медный лес» – метафорой, возможно, города или его индустриального пейзажа, который поглощает участников этого действа. Фокстрот, как музыкальный жанр, ассоциируется с танцем, элегантностью, а также с эпохой, породившей этот стих, добавляя исторический контекст.

И так играя, человек
Родил в последнюю минуту
Прекраснейшего из калек —
Женоподобного Иуду.
Не тронь его и не буди,
Не пригодится он для дела —
С цыплячьим знаком на груди
Росток болезненного тела.
А там, над бедною землей,
Во славу винам и кларнетам
Парит по воздуху герой,
Стреляя в небо пистолетом.

В этом отрывке происходит резкая смена настроения и фокуса. «Прекраснейший из калек», «женоподобный Иуда» – это образ, вызывающий смешанные чувства, сочетающий в себе красоту и уродство, невинность и предательство. Он олицетворяет нечто слабое, болезненное, неспособное к действию, «не пригодится он для дела». «Цыплячий знак на груди» – это деталь, подчеркивающая его уязвимость, его незрелость, возможно, метафора духовной или физической неполноценности. Этот персонаж контрастирует с парящим героем, который, в свою очередь, продолжает свое выступление. «Стреляя в небо пистолетом» – это акт, который может быть интерпретирован по-разному: как вызов, как проявление отчаяния, или как финальный аккорд его представления, символизирующий стремление к чему-то недостижимому, к свободе или к забвению. «Во славу винам и кларнетам» – это дань уважения искусству, празднику жизни, который, несмотря на присутствие «калеки», продолжает свой ход, как бы оправдывая или оттеняя действия героя.

Николай Заболоцкий.