ПЕРВАЯ ГРОЗА
Лиловая в Крыму и белая в Париже,
В Москве моя весна скромней и сердцу ближе,
Как девочка в слезах. А вор в дождевике
Под дождь — из булочной с бумажкой в кулаке,
Но там, где туфелькой скользнула изумрудной,
Беречься ни к чему и плакать безрассудно;
По лужам облака проходят косяком,
Павлиньи радуги плывут под каблуком,
И девочка бежит по гребню светотени
(А это жизнь моя) в зеленом по колени,
Авоськой машучи, по лестнице винтом,
И город весь внизу, и гром — за нею в дом…
Арсений Тарковский.
ПЕРВАЯ ГРОЗА
Лиловая в Крыму и белая в Париже,
В Москве моя весна скромней и сердцу ближе,
Как девочка в слезах. А вор в дождевике
Под дождь — из булочной с бумажкой в кулаке,
Но там, где туфелькой скользнула изумрудной,
Беречься ни к чему и плакать безрассудно;
По лужам облака проходят косяком,
Павлиньи радуги плывут под каблуком,
И девочка бежит по гребню светотени
(А это жизнь моя) в зеленом по колени,
Авоськой машучи, по лестнице винтом,
И город весь внизу, и гром — за нею в дом…
Весна, пришедшая в Москву, не поражает буйством красок, как на южных берегах Крыма, где грозы окрашены в мистические лиловые оттенки, или как в парижских бульварах, где весенние дожди, кажется, смывают все печали, оставляя лишь свежесть и чистоту, будто мир обновляется под их мелодичный шепот. Московская весна, напротив, более сдержанна, ее краски приглушены, ее дыхание не столь стремительно. Она подобна юной девушке, чьи слезы – не от горя, а от трепетного волнения перед наступающим, от хрупкости момента.
И в этой тихой, почти домашней атмосфере возникает контраст. Вот появляется фигура вора, облаченного в дождевик, спешащего из булочной с единственной, драгоценной бумажкой в кулаке. Он, возможно, добытчик, идущий к своей цели, к выживанию, под аккомпанемент накрапывающего дождя. Но его приземленная забота меркнет перед чем-то более возвышенным.
Ведь там, где прошла героиня, где ее изумрудная туфелька лишь на миг коснулась мокрого асфальта, там уже не нужно ни беречься, ни плакать. Это зона преображения, место, где обыденность уступает место чуду. Облака, отражаясь в лужах, не просто плывут, они выстраиваются в величественный косяк, словно птицы, стремящиеся к неведомым далям. А радуги, рождающиеся из преломления света в каплях дождя, расцветают под ее каблуком, как драгоценные камни, рассыпанные по пути.
Девочка, символ этой неуловимой весны, бежит, словно стрела, по гребню светотени. Она – воплощение самой жизни, ее изменчивости и ее красоты. Ее зеленое платье, легкое и воздушное, развевается по колено, подчеркивая ее грацию и беззаботность. В руке она держит авоську, символ простоты и практичности, но здесь она превращается в символ надежды, в машущий привет миру. Ее бег по винтовой лестнице, ведущей, кажется, прямо в небо, символизирует стремление к чему-то большему, к свободе и полету.
А город, раскинувшийся внизу, молчаливо наблюдает за этим танцем жизни. И гром, не грозный, а скорее предвещающий, следует за ней, как верный спутник, как напоминание о силе природы, которая вторит ее внутреннему миру. Он стучится в ее дом, но не для того, чтобы напугать, а чтобы разделить с ней эту мимолетную, но такую яркую весеннюю грозу, которая, возможно, станет началом чего-то нового и прекрасного.
Арсений Тарковский.