ШАПКА ИЗ ГАЗЕТ

в горсти своей позванивая медью.
и пуговицами, в улицу глядишь ты,
как на больного, что почти не дышит,
у тебя просит подаянья, ведьма!

Твои пальцы, словно старые корни, перебирают мелочь, звук которой в ночной тишине кажется особенно звонким. Эти монеты – твоя доля, твоё жалкое богатство, добытое из глубин отчаяния. Взгляд твой, прикованный к окну, кажется потусторонним, словно ты видишь не реальный мир, а его искажённое отражение, мир, где боль и страдание стали твоей вечной спутницей.

в газете, видно, он узнал твой номер,
и говорит: взгляни на этих крошек,
быть может, им пожалуют хоть грошик,
а пульс его ещё пока что в норме.

Он, этот странный человек, что принёс тебе газету, видит в тебе не просто старуху, а нечто большее. Возможно, он знает твоё прошлое, твои секреты, и потому обращается к тебе с такой странной просьбой. Его слова о «крошках» и «грошике» звучат как насмешка над твоей бедностью, но в них, возможно, кроется и намёк на возможность помощи, на то, что даже в этой бездне отчаяния есть место для сострадания. Его собственный пульс, ровный и спокойный, контрастирует с твоей внутренней бурей.

своих детей он увидал через лорогу,
где кто-то им показывает доллар,
чтоб выманить признание, недолго
виденье длилось, стоило недорого.

Эта строка – словно обрывок чужой, искажённой памяти. «Лорога» – что это за место? Возможно, это метафора, образ, символизирующий путь, который ведёт к обману и разочарованию. Видеть детей через этот туманный образ, где им показывают доллар как приманку – это ужасно. Это символ того, как легко можно купить доверие, как быстро разрушаются детские иллюзии. Всё это – лишь мимолётное, недорогое представление, игра, в которой нет места настоящим чувствам.

о сдаче трёх меблированных комнат,
о скорой встрече, о том, что кто-то помер, —
все обьявления читаются покорно,
потом о них уже никто не вспомнит,

Газета – это срез жизни, полный суеты и мимолётных новостей. Объявления о сдаче комнат, о встречах, о смерти – всё это сливается в единый поток информации, который быстро усваивается и так же быстро забывается. Никто не вчитывается, никто не вдумывается. Всё это – лишь шум, фон для твоей личной драмы. Никто не остановится, чтобы по-настоящему понять боль, скрытую за этими строками.

взошла луна и с ней видений сонмы,
они сомкнулись в полуночный полк
вновь молодых от крови хладной полек
и рвущих саваны тщедушных мертвецов,

Луна, вечный спутник ночи, призывает своих призрачных гостей. Эти видения – не просто плод твоего воображения, они реальны в своём воздействии на тебя. «Полуночный полк» – это армия теней, пришедших из прошлого, из забвения. Молодые, но мёртвые, они рвут свои саваны, словно стремясь освободиться от оков смерти, но их тщесладие лишь подчеркивает их беспомощность.

• вдовиц без сна, что ходят в чёрном теле,
• и старых дев, чьё сердце в холодке,
• сироток, с ними даму в парике,
• соллатика в гноящейся шинели,

Этот парад теней продолжает раскрывать образы потерянных душ. Вдовы, чья скорбь не даёт им покоя, старые девы, чья жизнь прошла мимо, оставив лишь холод в сердце. Сироты, лишённые родительской любви, и рядом с ними – женщина в парике, возможно, скрывающая своё горе или свою истинную сущность. И, наконец, солдат, чья шинель, символ долга и чести, теперь гноится, как и его тело, как и его душа.

двоих погодков, младший из которых
уж неживой, хотя не одинок,
вот жиголо, глядящий сквозь бинокль
на яблоки, запёкшиеся в горле

Эта сцена – самая жуткая. Два брата, один из которых уже мёртв, но всё ещё находится рядом с живым. Это символ неразрывной связи, даже после смерти. А затем – образ жиголо, чья похоть и похоть смешиваются с отвращением. Он смотрит сквозь бинокль на «яблоки», запёкшиеся в горле. Это может быть метафора насилия, жестокости, или же символ смерти, когда тело человека становится неподвижным, словно застывшее яблоко.

неодинаково у старичков-близнящек
тех, что давно отвыкли от причуд,
не одевают, вместе не стригуг,
лишь только часики в его руке запляшут,

Снова образ близнецов, но теперь они стары, их жизнь прошла, и они потеряли всякую индивидуальность. Они живут по инерции, их дни сливаются в однообразную рутину. Они не одеваются, не стригутся – всё это потеряло смысл. Единственное, что остаётся – это часы в его руке, которые «запляшут», отсчитывая последние мгновения их существования.

вы тут как тут, над вами звёздный полог,
а в нём он видит крёстную свою,
та по-английски говорит: see you,
ужель не помнишь наших встреч весёлых?

В этот момент, когда реальность и видения сливаются, появляется образ крёстной. Она – из другого мира, из прошлого, и говорит на английском, языке, который, возможно, был символом лучшей жизни, или же просто напоминанием о чём-то утраченном. Её слова «see you» – это прощание, но в то же время и обещание встречи, возможно, в другом мире.

так дремлет, да и сам не знает, где он,
кто в комнате на час нашёл ночлег,
видна одна панама на челе
читателя газеты ежедневной.

В конце концов, всё сводится к одному человеку – читателю газеты. Он дремлет, погружённый в свои мысли, или, возможно, в сон. Он не знает, где он, кто он, и что происходит вокруг. Единственное, что остаётся – это панама на его челе, символ его временного присутствия, его мимолётности. Он – часть этого мира, но в то же время он – всего лишь тень, потерянная в лабиринте жизни.

Виктор Іванів.