Анализ стихотворения Валентина Воронкова

розовый ли флажок, масленая печать,
геометрический принт на пустой высотке —
суточный свет тянуть, мутным ручьём мельчать,
вспыхивать рубчиком скомканной пятисотки.

птичий, как будто, вольер, ловчий почти мешок.
если успеет оттепель подверстаться,
выдернет камешек, выточит корешок
цепкий левант с повадками пакистанца.

девичий сульфазин, радужка над щекой,
жёлтая выемка, поротая полоска —
всех закачает кладбище мирогой,
набережный сезам, на ключе бороздка.

кладка свечного тела в жёваные листы,
ровную жимолость, мыльные, там, обрезки.
двое неровно дышат у восковой черты
или друг дружке делают по-апрельски.

мокрые ленты отданы вперехлёст.
тешь меня линзой, расти во мне, как детёныш.
столько твоих деревянных мечетей, бумажных звёзд.
близко твоё корытце, а не утонешь.

а это я стою проливая, это я стою проливаю
тяну на верх лесов закопчённую стеклянную женщину
в день инициации оглинда вспыхнула трижды
и край небца горел-полыхал как какое-то какое-то афтепати

Валентин Воронков.

розовый ли флажок, масленая печать,
геометрический принт на пустой высотке —
суточный свет тянуть, мутным ручьём мельчать,
вспыхивать рубчиком скомканной пятисотки.
Этот образ, словно застывший кадр из старой хроники, передает ощущение мгновенности и призрачности бытия. Розовый флажок, символ чего-то мимолетного, может быть, детской игры или забытого обещания. Масляная печать – отпечаток власти, но здесь она «масленая», что придает ей некую податливость, податливость времени или обстоятельствам. Геометрический принт на пустой высотке – это уже абстракция, холодная, но в то же время притягательная. Он говорит о структуре, о намеченном плане, который, однако, остается нереализованным, «пустым». «Суточный свет тянуть» – метафора медленного, тягучего течения времени, когда каждый день кажется бесконечным, а свет, что должен освещать, становится «мутнее», теряя свою яркость и ясность. «Мельчать» – значит терять значение, становиться ничтожным. И вдруг, этот монотонный поток прерывается, «вспыхивает рубчиком скомканной пятисотки». Это резкий, неожиданный импульс, возможно, символ внезапного богатства, или, наоборот, утраты, когда деньги, как скомканная купюра, теряют свою первоначальную ценность.

птичий, как будто, вольер, ловчий почти мешок.
если успеет оттепель подверстаться,
выдернет камешек, выточит корешок
цепкий левант с повадками пакистанца.
Здесь образ становится более конкретным, но от этого не менее таинственным. «Птичий вольер» – это пространство, ограниченное, но наполненное жизнью, пусть и заключенной. «Ловчий мешок» – это западня, ловушка, намекающая на некую предопределенность, на то, что ты можешь быть пойман, зажат в тисках обстоятельств. Но дальше идет условие: «если успеет оттепель подверстаться». Оттепель – это время перемен, таяния льдов, освобождения. Это шанс. И этот шанс дает возможность «выдернуть камешек», что может означать избавление от мелкой, но назойливой проблемы, или же, наоборот, вытащить «краеугольный камень» чего-то, что держит структуру. «Выточит корешок» – это уже действие, направленное на создание чего-то прочного, глубокого. «Цепкий левант» – это ветер, несущий с собой запахи и звуки далеких стран, сильный и настойчивый. «С повадками пакистанца» – это добавляет экзотики, непредсказуемости, и, возможно, некоторой хитрости, ловкости, присущей торговцам или путникам из восточных стран.

девичий сульфазин, радужка над щекой,
жёлтая выемка, поротая полоска —
всех закачает кладбище мирогой,
набережный сезам, на ключе бороздка.
Этот отрывок погружает в мир чувственных деталей, связанных с молодостью и, возможно, уязвимостью. «Девичий сульфазин» – это косметический термин, относящийся к блеску, к чему-то искусственно созданному, но придающему очарование. «Радужка над щекой» – это взгляд, пронзительный, полный жизни, но здесь он, как будто, застыл. «Жёлтая выемка» и «поротая полоска» – это образы, связанные с ранами, с чем-то надломленным, поврежденным, но сохраняющим свою форму. «Кладбище мирогой» – это метафора забвения, места, где сходятся все пути, где всё теряет свою остроту. «Набережный сезам» – это образ, сочетающий в себе романтику набережной, места встреч и расставаний, с восточным ароматом специй, с чем-то манящим и чарующим. «На ключе бороздка» – это деталь, говорящая о механизме, о возможности открыть что-то, но при этом намекающая на износ, на следы времени.

кладка свечного тела в жёваные листы,
ровную жимолость, мыльные, там, обрезки.
двое неровно дышат у восковой черты
или друг дружке делают по-апрельски.
Здесь образы становятся более интимными, связанными с ритуалом и отношениями. «Кладка свечного тела» – это образ, напоминающий о церковных свечах, о горении, о медленном угасании. «В жёваные листы» – это добавляет ощущение чего-то помятого, измятого, возможно, письма или воспоминаний. «Ровная жимолость» – это символ спокойствия, умиротворения, но здесь она «ровная», что может означать отсутствие жизни, стагнацию. «Мыльные обрезки» – это что-то эфемерное, быстро исчезающее, как мыльная пена. «Двое неровно дышат у восковой черты» – это картина напряженного, эмоционального момента, где дыхание сбивается, где присутствует некая граница, «восковая черта», за которой, возможно, находится истина или решение. «Или друг дружке делают по-апрельски» – это намек на весеннюю, игривую, но, возможно, несерьезную, обманчивую близость, когда слова и поступки могут быть неискренними.

мокрые ленты отданы вперехлёст.
тешь меня линзой, расти во мне, как детёныш.
столько твоих деревянных мечетей, бумажных звёзд.
близко твоё корытце, а не утонешь.
Этот заключительный блок усиливает ощущение уязвимости и зависимости. «Мокрые ленты отданы вперехлёст» – это образ, вызывающий ассоциации с трауром, с чем-то, что было отпущено, но оставило след. «Тешь меня линзой» – это просьба о внимании, о том, чтобы тебя рассматривали, изучали, возможно, с научным или художественным интересом. «Расти во мне, как детёныш» – это желание заботы, развития, но в то же время и подчеркивание своей инфантильности, зависимости. «Деревянные мечети, бумажные звёзды» – это образы, символизирующие хрупкие, недолговечные конструкции, имитирующие что-то величественное и вечное, но лишенные истинной сути. «Близко твоё корытце, а не утонешь» – это фраза, которая может быть как утешением, так и предостережением. Корытце – это что-то маленькое, ограниченное, но безопасное. «А не утонешь» – это обещание защиты, но в то же время намек на то, что ты останешься в этом ограниченном пространстве.

а это я стою проливая, это я стою проливаю
тяну на верх лесов закопчённую стеклянную женщину
в день инициации оглинда вспыхнула трижды
и край небца горел-полыхал как какое-то какое-то афтепати

Валентин Воронков.
Это финальное, кульминационное признание. «Я стою проливая» – это образ самоотдачи, излияния души, возможно, слез или крови. «Тяну на верх лесов закопчённую стеклянную женщину» – это очень сильный, многослойный образ. «Леса» могут быть метафорой трудностей, препятствий, или же структуры, которую нужно преодолеть. «Закопчённая стеклянная женщина» – это образ красоты, хрупкости, но при этом обезображенной, искаженной временем или обстоятельствами. Это может быть символ искусства, идеала, который приходится нести через трудности. «В день инициации оглинда вспыхнула трижды» – «оглинда» – это, возможно, редкое слово, создающее эффект таинственности. «Инициация» – начало чего-то нового. Троекратное вспыхивание – символ важного, значимого события, возможно, откровения или катарсиса. «И край небца горел-полыхал как какое-то какое-то афтепати» – это завершающий штрих, где сильная, почти болезненная метафора («горел-полыхал») сравнивается с чем-то, что кажется поверхностным, но при этом обладает своей яркостью и интенсивностью – «афтепати». Это создает контраст между глубиной переживания и его внешней, возможно, не совсем адекватной, интерпретацией.