Анализ стихотворения Валентина Воронкова

уже косо не лягу на твой живот, лодочница
тебе уже кто, над районом варяжьи звёзды развешивай
завози в свой вертеп, приглашай разделить зверинец
над коньково уже не теперь, уже никогда

неуклонно ты зажёвывал символы, плексиглас
холостил ладони через секунду как оскорбился
остальное — всё, синеротый свет, желтогубый газ
беспощадная аскорбинка

увезли, как скорость:
олимпиаду белую, единорожьи panties.
острова. посвящается водке и молоку.
забирай голоса из дневного сна, ночного сада?
ниоткуда не волоку.

подрожу на весу, последняя колорадка
стыдоба твоя, ласка почти льняная
только так поймёшь, случилось холодновато
аппликацию пальцами прижимая

где ты на асфальте, ещё не обнятая, в позе свастики
обихаживаешь тебя как чужого детёныша
но даже ареал соска не расскажет зачем повзрослела
а так добраться домой с обожжённым горлом, перевязанным сердцем, —
крузконтроль, подумаешь

Валентин Воронков.

уже косо не лягу на твой живот, лодочница
тебе уже кто, над районом варяжьи звёзды развешивай
завози в свой вертеп, приглашай разделить зверинец
над коньково уже не теперь, уже никогда

неуклонно ты зажёвывал символы, плексиглас
холостил ладони через секунду как оскорбился
остальное — всё, синеротый свет, желтогубый газ
беспощадная аскорбинка

увезли, как скорость:
олимпиаду белую, единорожьи panties.
острова. посвящается водке и молоку.
забирай голоса из дневного сна, ночного сада?
ниоткуда не волоку.

подрожу на весу, последняя колорадка
стыдоба твоя, ласка почти льняная
только так поймёшь, случилось холодновато
аппликацию пальцами прижимая

где ты на асфальте, ещё не обнятая, в позе свастики
обихаживаешь тебя как чужого детёныша
но даже ареал соска не расскажет зачем повзрослела
а так добраться домой с обожжённым горлом, перевязанным сердцем, —
крузконтроль, подумаешь

Валентин Воронков.

В этих строках, словно в осколках разбитого зеркала, отражается картина распада, утраты и болезненного прозрения. Образ «лодочницы» – изменчивой, возможно, предательницы, чьи прикосновения уже не найдут прежнего отклика. «Варяжьи звёзды» – символы чужеродного, навязанного, которые теперь развешиваются над районом, словно знаки чужой власти или утраченных надежд. «Вертеп» и «зверинец» – метафоры места, где царят низменные инстинкты, где приглашают разделить нечто дикое, неприглядное. Фраза «над коньково уже не теперь, уже никогда» подчёркивает окончательность разрыва, необратимость произошедшего.

Далее идёт описание внутренней борьбы, саморазрушения. «Зажёвывал символы» – попытка подавить, переварить, уничтожить смыслы, которые стали невыносимыми. «Плексиглас» – холодная, прозрачная преграда, отделяющая от реальности или от истинных чувств. «Холостил ладони» – символ опустошения, потери желания, невозможности действовать или чувствовать. «Оскорбился» – триггер, запустивший цепную реакцию отчуждения. «Синеротый свет, желтогубый газ» – образы, вызывающие ассоциации с чем-то неестественным, ядовитым, угнетающим, возможно, с последствиями химических реакций или искусственного освещения, искажающего реальность. «Беспощадная аскорбинка» – парадоксальный образ, сочетающий нечто полезное (витамин С) с жестокостью, возможно, намекая на горькую правду, которая, хоть и необходима, но причиняет боль.

Строки «увезли, как скорость: олимпиаду белую, единорожьи panties» рисуют картину стремительного исчезновения чего-то чистого, волшебного, идеализированного. «Олимпиада белая» – может символизировать некий пик достижений, чистоты, идеала, который теперь утерян. «Единорожьи panties» – образ, сочетающий мистическое, сказочное с интимным, личным, подчёркивая утрату наивности и волшебства. «Острова. посвящается водке и молоку» – контрастное посвящение, где «острова» могут быть символом уединения, отшельничества, а «водка и молоко» – крайности, противоположные состояния, от эйфории и забвения до нежности и утешения, или же смешение обыденного и возвышенного. «Забирай голоса из дневного сна, ночного сада?» – вопрос, полный отчаяния и поиска, попытка вернуть утраченные ощущения, звуки, смыслы, которые были доступны в моменты покоя или мечты. «Ниоткуда не волоку» – ответ, полный обречённости, невозможности что-либо вернуть или обрести.

«Подрожу на весу, последняя колорадка» – образ хрупкости, неустойчивости, возможно, с намёком на птицу, чьё пение угасает. «Колорадка» – певец, чьё выступление подходит к концу, предвещая тишину. «Стыдоба твоя, ласка почти льняная» – сочетание стыда и нежной, но, возможно, холодной, поверхностной ласки. «Льняная» – ассоциируется с чем-то натуральным, но при этом грубоватым, не всегда приятным на ощупь. «Только так поймёшь, случилось холодновато» – приход к осознанию через дискомфорт, через ощущение холода, утраты тепла. «Аппликацию пальцами прижимая» – метафора попытки удержать, сохранить ускользающее, прикладывая усилия, но, возможно, без должного эффекта.

Последняя строфа – кульминация отчаяния и самоидентификации. «Где ты на асфальте, ещё не обнятая, в позе свастики» – образ уязвимости, одиночества, и, что самое шокирующее, использование свастики как позы, символизирующей разрушение, саморазрушение, или же искажённое восприятие мира, где даже невинность принимает отталкивающие формы. «Обихаживаешь тебя как чужого детёныша» – попытка заботы, но лишённая истинной близости, делающая персонажа объектом, а не субъектом. «Но даже ареал соска не расскажет зачем повзрослела» – намёк на раннюю утрату невинности, на детство, которое было лишено естественного развития, и теперь даже самые интимные воспоминания не могут объяснить мотивы взросления. «А так добраться домой с обожжённым горлом, перевязанным сердцем, — крузконтроль, подумаешь» – финальная метафора, где физическая и эмоциональная боль («обожжённое горло», «перевязанное сердце») воспринимается как нечто автоматическое, контролируемое, как «крузконтроль» в автомобиле, намекая на потерю контроля над собственной жизнью, на автоматическое проживание боли, как будто это запрограммированное состояние.