Дико-образ с продленным звучным о!
как семя пролитое в дортуаре
игнасио! хватает одного
цветка в анатомическом журнале
разъятый глаз в переплетенье мышц
и кости в проволоке сухожилий
как ходишь ты как ешь ты и как спишь
не знаем мы – собрали положили
рыжьё и марафет и прочие дары
в кромешной тьме на жирные ступени
и выползли на свет из мерзостной дыры
пойми игнасио – мы просто тени
такие же как те что говорят
у беккета из ямы оркестровой
где змеи ядовитые скользят
и хуй стоит как факел двухметровый
Дмитрий Волчек.
дико-образ с продленным звучным о!
как семя пролитое в дортуаре
игнасио! хватает одного
цветка в анатомическом журнале
разъятый глаз в переплетенье мышц
и кости в проволоке сухожилий
как ходишь ты как ешь ты и как спишь
не знаем мы – собрали положили
рыжьё и марафет и прочие дары
в кромешной тьме на жирные ступени
и выползли на свет из мерзостной дыры
пойми игнасио – мы просто тени
такие же как те что говорят
у беккета из ямы оркестровой
где змеи ядовитые скользят
и хуй стоит как факел двухметровый
В этих строках, словно в отрывке из забытого кошмара, проступает образ Игнасио, чье существование окутано тайной и непониманием. Его образ, «дико-образ», звучит как зов, протяжный и загадочный, словно эхо из неведомых глубин. Он подобен «семени, пролитому в дортуаре» – семени, которое упало в неподходящее, возможно, даже греховное место, и чья дальнейшая судьба остается неясной, но от этого лишь более интригующей.
Игнасио, чье имя повторяется как заклинание, кажется, существует в своем собственном, изолированном мире. Его связь с реальностью видится через призму случайного, мимолетного жеста: «хватает одного цветка в анатомическом журнале». Этот образ парадоксален: хрупкий, живой цветок, вырванный из контекста препарирования, из мира мертвой материи, где «разъятый глаз в переплетенье мышц и кости в проволоке сухожилий» составляют основу познания. Это столкновение жизни и смерти, красоты и уродства, естественного и искусственного, которое, кажется, и определяет Игнасио.
Мы, наблюдатели, признаемся в своем неведении: «как ходишь ты, как ешь ты и как спишь, не знаем мы». Его бытие остается загадкой, его действия – непостижимыми. Мы лишь можем «собрать» его образ, разрозненные фрагменты, как исследователи, пытающиеся реконструировать прошлое по найденным артефактам. Мы пытаемся понять его, но наши попытки сводятся к тому, чтобы «положить» эти фрагменты, сложить их в некую, пусть и несовершенную, картину.
«Рыжьё и марафет и прочие дары» – эти слова рисуют картину внешнего, поверхностного, возможно, даже вульгарного оформления. Это попытка придать видимость жизни, красоты, или, наоборот, скрыть истинную сущность под маской. И все это происходит «в кромешной тьме, на жирные ступени», что намекает на греховность, грязь, возможно, даже на падший мир, из которого они, подобно Игнасио, «выползли на свет». Этот свет, однако, не приносит очищения, а лишь подчеркивает их призрачность.
«Пойми, Игнасио – мы просто тени». Это признание в собственной неполноценности, в отсутствии субстанциональности. Они – лишь отголоски, отражения, лишенные собственной воли и бытия. Их существование подобно теням, которые «говорят у Беккета из ямы оркестровой». Это отсылка к абсурдистской литературе, к миру, где персонажи существуют в экзистенциальном вакууме, обреченные на бесконечное повторение бессмысленных действий.
В этой «яме оркестровой», символе подземного, скрытого мира, обитают «змеи ядовитые», олицетворяющие искушение, опасность, грех. И на фоне этого мрачного пейзажа возникает гротескный, шокирующий образ: «и хуй стоит как факел двухметровый». Этот символ, одновременно отталкивающий и притягивающий, может олицетворять первобытную силу, сексуальность, или же, наоборот, бессилие и тщетность, превращенные в нечто монументальное, но пустое.
Таким образом, текст рисует картину существования, пронизанного тайной, абсурдом и экзистенциальной тревогой. Игнасио становится символом непостижимого, а его окружение – отражением темных сторон человеческой природы и мира, в котором мы обитаем.
Дмитрий Волчек.