Самосуд неожиданной зрелости

Самосуд неожиданной зрелости,
Это зрелище средней руки
Лишено общепризнанной прелести —
Выйти на берег тихой реки,
Рефлектируя в рифму. Молчание
Речь мою караулит давно.
Бархударов, Крючков и компания,
Разве это нам свыше дано!

Сие не пророчество, не откровение,
Не откровение свыше, что с неба упало.
Скорее, горькое обнаружение,
Что с возрастом всё стало иным, не таким, как казалось.
Простое, казалось бы, действие —
Взять в руки перо, рифмы сплести,
Обернулось вдруг тяжким следствием,
Неуклюжей попыткой себя обрести.
Мир, что виделся ясным и чистым,
Теперь искажён, словно в кривом зеркале.
И слова, что звучали когда-то лучистым
Эхом юности, теперь лишь блекнут, как старое желе.

Есть обычай у русской поэзии
С отвращением бить зеркала
Или прятать кухонное лезвие
В ящик письменного стола.
Дядя в шляпе, испачканной голубем,
Отразился в трофейном трюмо.
Не мори меня творческим голодом,
Так оно получилось само.

Этот обычай — не просто каприз,
А попытка уйти от себя, от отражения.
От того, что рисует печальный эскиз
Жизни, полной сомнений и разочарования.
Зеркала разбиваются вдребезги,
Лезвия прячутся в тайных ящиках,
Словно в них — источник всей греческой
Трагедии, что терзает нас в настоящем.
И этот дядя, что в шляпе пыльной,
Запятнанной птичьим следом,
Отражается в зеркале, столь обильном
В воспоминаниях, стал как будто бы всем нам родным.

Было вроде кораблика, ялика,
Воробья на пустом гамаке.
Это облако? Нет, это яблоко.
Это азбука в женской руке.
Это азбучной нежности навыки,
Скрип уключин по дачным прудам.
Лижет ссадину, просится на руки —
Я тебя никому не отдам!

Всё, что было когда-то простым и понятным,
Теперь кажется далёким, почти нереальным.
Кораблик, что плыл по реке необъятной,
Теперь лишь мираж, ускользающий, фатальный.
Воробей, что сидел на гамаке пустом,
Символ беззаботности, лёгкости бытия,
Теперь лишь призрачный, еле уловимый сон,
Унесённый ветром, как пыль, не любя.
Облако, яблоко, азбука — всё смешалось,
Перепуталось в памяти, словно клубок ниток.
Нежность, что когда-то казалась,
Теперь лишь эхо, забытых моментов избыток.

Стало барщиной, ревностью, мукою,
Расплескался по капле мотив.
Всухомятку мычу и мяукаю,
Пятернями башку обхватив.
Для чего мне досталась в наследие
Чья-то маска с двусмысленным ртом,
Одноактовой жизни трагедия,
Диалог резонера с шутом?

Музыка, что когда-то звучала свободно,
Теперь стала тяжким, изнуряющим трудом.
Ревность, мука — всё стало природно,
И мотив расплескался, утратив свой дом.
Мычание, мяуканье — звуки отчаяния,
Пятерни, обхватившие голову, — символ бессилия.
Маска с двусмысленным ртом — вечное терзание,
Жизнь, как одноактная драма, где нет изобилия.
Резонер и шут — вечный диалог внутри,
Где разум и абсурд ведут непримиримую борьбу.
И я — лишь пешка в этой игре, смотри,
Потерявшая нить, заблудившаяся в судьбу.

Для чего, моя музыка зыбкая,
Объясни мне, когда я умру,
Ты сидела с недоброй улыбкою
На одном бесконечном пиру
И морочила сонного отрока,
Скатерть праздничную теребя?
Это яблоко? Нет, это облако.
И пощады не жду от тебя.

Музыка, ты — загадка, ты — тайна,
Ты — причина и следствие всех моих бед.
Твоя улыбка, недоброй, случайной
Казалась, теперь стала ответом на мой завет.
Пир бесконечный — метафора жизни,
Где радость и горе смешались в одно.
Сонный отрок — я, потерянный в тризне,
Терзающий скатерть, ища хоть одно
Зерно смысла, хоть каплю надежды.
Но яблоко, облако — всё одно и то же.
И нет пощады, нет снисхождения, нет одежды,
Что укроет от правды, что в сердце тревожит.
Сергей Гандлевский.