Ашан, панки и конфеты: взгляд на обыденность сквозь призму абсурда

зайти в ашан
только для того чтобы
подслушать разговор
двух панков
поправляя драную куртку
нет ты не можешь меня чувствовать так
как я себя чувствую
нет могу
закидывая кусок сушеного персика в рот
потом замереть
у огромного ящика
конфет сладя
и смотреть
как две бабушки
всё еще в шерстяных платках
смотрят на них
одна помявшись
разворачивает конфету
косится в мою сторону
ну как вкусно
вкусно
вторая уже смелей
принять от нее
половинку
попробовать
невкусно
но какая разница

попробовать украсть
голубую швабру
потом ехать
на голубом самокате
с сеткой оранжевых апельсинов
на руле
и голубой шваброй
под мышкой
эпатировать встречных прохожих
заворачивать
во дворики
по земле и ступенькам
где всегда солнце
играют дети
и не тянет под ложечкой
даже от бабушек на скамейке
и хромого мужчины
пересекающего двор

радостно
просто потому что солнце
потому что лето
революция
совсем скоро будет

Анна Толкачёва.

Этот странный ритуал, этот поход в гипермаркет, где ряды одинаковых товаров сливаются в однообразный поток, становится своего рода перформансом. Панки, их нарочитый внешний вид, их бунтарство, застывшее в позе, – это лишь один из эпизодов в калейдоскопе наблюдений. Их диалог, пропитанный юношеским максимализмом и ощущением собственной исключительности, звучит как эхо другого мира, мира, который существует где-то за пределами стерильных полок и навязчивых рекламных слоганов. «Нет ты не можешь меня чувствовать так, как я себя чувствую,» – эта фраза, произнесенная с вызовом, но, возможно, с скрытой тоской по пониманию, становится отправной точкой для дальнейших размышлений.

А затем – переключение внимания на другое. На сладость, на искусственную радость, заключенную в блестящих обертках. Конфеты, символ детского счастья, становятся объектом пристального взгляда. И снова – контраст. Бабушки, их образы, пропитанные временем и опытом, их шерстяные платки, как будто из другого столетия, их осторожное, почти интимное взаимодействие с этими конфетами. Одна, смущаясь, разворачивает свою, косится, словно ищет подтверждения или осуждения. «Ну как вкусно?» – вопрос, в котором больше, чем просто запрос на оценку вкуса. Это вопрос о жизни, о простых удовольствиях, о том, как найти радость в мелочах. И ответ, короткий, но емкий: «вкусно».

Вторая бабушка, более решительная, предлагает половинку. Это жест доверия, деления, маленькое чудо в огромном пространстве потребления. Но проба оказывается разочаровывающей. «Невкусно». И здесь, в этой простой констатации, кроется глубокое понимание. «Но какая разница?» – эта фраза становится ключом к дальнейшему. Вкусовые ощущения отходят на второй план. Важно само действие, само участие, сама возможность прикоснуться к чему-то, даже если это прикосновение не приносит ожидаемого удовлетворения.

И вот, после этих наблюдений, рождается импульс к действию. Импульс, который выходит за рамки обыденности. Украсть голубую швабру. Этот акт, лишенный рационального объяснения, становится символом освобождения от правил, от рамок. Швабра, предмет быта, приобретает метафизический смысл. Она становится чем-то большим, чем просто инструмент для уборки.

А затем – побег. На голубом самокате, цвета неба, цвета свободы. Оранжевые апельсины, яркие, как вспышки солнца, на руле, добавляют к картине элемент карнавала, абсурда. Голубая швабра под мышкой – это уже не просто кража, это манифест. Это попытка эпатировать, вызвать реакцию, напомнить миру о его собственной заурядности.

Двор, куда поворачивает герой, – это убежище. Место, где солнечный свет проникает сквозь листву, где играют дети, где царит атмосфера безмятежности. Здесь нет той тянущей боли под ложечкой, которая может возникнуть от столкновения с реальностью. Даже бабушки на скамейке, даже хромой мужчина – все они часть этой картины, частицы жизни, которая течет своим чередом, без суеты и фальши.

И в этом дворе, под ласковым солнцем, рождается чувство радости. Простой, незамутненной. Радости от того, что есть солнце, что есть лето, что есть предчувствие перемен. Революция, не обязательно политическая, а скорее внутренняя, духовная, ощущается как нечто неизбежное, как дыхание новой жизни. Это не протест, а скорее утверждение. Утверждение права на странность, на свободу, на поиск смысла в самых неожиданных местах. И это чувство, это предвкушение, разливается по всему существу, делая мир ярче, а жизнь – полнее.