Деревенское детство: Система, Героин и Внезапный Снег
когда героин называли «системой»
а воздух считали совой
мальки поверх грязно-рыжего песка дёргались
я был собой
сиянье летящее летней лески
и дурочки деревенской сплошной хмурый и одинокий гнев
железобетон, песок, солнце, тугие ко́сы
кассетник и мёртвый берёзовый лист в корыте, ловящем внезапный, как вся тоска, холод неба
событий-то не было, никакой даже не намечалось судьбы
в кухо́нном сарае спал чужой кот, и в кастрюле кипели грибы
летел рваный золотой контур облаков
один раз пошёл снег в июле
в лесу криком звали генеральскую дочку
тринадцати, что ли лет, бледную как русалка, сбежавшую со случайным парнем
глаза́ у неё были вообще совсем как вода
сосед шёл с рыбалки, в подвёрнутых бледных сапогах, с сачком и вмятой канистрой
Василий Бородин.
когда героин называли «системой»
а воздух считали совой
мальки поверх грязно-рыжего песка дёргались
я был собой
сиянье летящее летней лески
и дурочки деревенской сплошной хмурый и одинокий гнев
железобетон, песок, солнце, тугие ко́сы
кассетник и мёртвый берёзовый лист в корыте, ловящем внезапный, как вся тоска, холод неба
событий-то не было, никакой даже не намечалось судьбы
в кухо́нном сарае спал чужой кот, и в кастрюле кипели грибы
летел рваный золотой контур облаков
один раз пошёл снег в июле
в лесу криком звали генеральскую дочку
тринадцати, что ли лет, бледную как русалка, сбежавшую со случайным парнем
глаза́ у неё были вообще совсем как вода
сосед шёл с рыбалки, в подвёрнутых бледных сапогах, с сачком и вмятой канистрой
Василий Бородин.
Деревня дышала пылью и запахом скошенной травы. Лето тянулось медленно, будто вязкое варенье, которое варилось на медленном огне. Дни сливались в один бесконечный поток, где единственными ориентирами были восход и закат, да призрачное мерцание телевизора в окнах домов. В воздухе витал невысказанный страх, порожденный слухами о «системе», которая, как казалось, пронизывала всё, даже самые обыденные вещи. Героин, тогда ещё не столь широко известный, но уже успевший пустить свои корни, становился символом этой скрытой угрозы, чем-то, что могло в одночасье изменить привычный уклад жизни.
Воздух, казалось, мог принимать любые формы, и почему-то в эти дни он ассоциировался с совой – мудрой, но пугающей, наблюдающей из темноты. Мальки, маленькие, беспомощные, судорожно дёргались на мелководье, отражая тревогу, царившую вокруг. Я же, в этой атмосфере неопределенности, пытался оставаться собой, найти опору в собственной личности, хотя мир вокруг казался зыбким и ненадежным.
Летняя леска, тонкая и почти невидимая, сияла на солнце, словно обещание чего-то большего, чем простое существование. Но это сияние контрастировало с «дурочкой деревенской», чья наивность и простота казались уязвимыми перед лицом надвигающихся перемен. Её сплошной, хмурый и одинокий гнев был отражением общего настроения – скрытой агрессии, готовой вырваться наружу. Железобетонные конструкции домов, раскаленный песок, палящее солнце, тугие косы девушек – всё это создавало ощущение статичности, застывшего времени. Кассетник, с его потрескивающими звуками, и мёртвый берёзовый лист, застрявший в корыте, ловящем внезапный, как вся тоска, холод неба, становились символами уходящей жизни, бренности бытия.
Событий как таковых не происходило, и судьба, казалось, обходила это место стороной. Жизнь текла своим чередом, размеренно и предсказуемо, но в этой предсказуемости таилась глубина, которую трудно было постичь. В кухонном сарае, где обычно царил полумрак, спал чужой кот, незваный гость, принесший с собой нечто новое, нечто извне. А в кастрюле, на плите, кипели грибы, аромат которых смешивался с запахом дыма и сырости, создавая неповторимую атмосферу деревенского быта. В небе, над головой, летел рваный золотой контур облаков, словно кто-то небрежно вырезал его из небесного полотна. И самым ярким, самым необычным событием, нарушившим привычный ход вещей, стал внезапный снег в июле – аномалия, которая заставила задуматься о том, что мир не так уж и постоянен.
В лесу, окутанном таинственными тенями, раздавались крики, звавшие генеральскую дочку. Ей было лет тринадцать, бледная, как русалка, она сбежала со случайным парнем, оставив позади свою прежнюю жизнь. Глаза её были такими же ясными и бездонными, как вода, отражающая небо. Сосед, пожилой мужчина с уставшими глазами, шёл с рыбалки. В подвёрнутых бледных сапогах, с сачком в руке и вмятой канистрой, он нёс с собой не только улов, но и молчаливое знание о жизни, о её непредсказуемости, о том, что даже в самой глухой деревне могут происходить события, оставляющие неизгладимый след.