Детство, Родина и Робертино: Ностальгия по ушедшей эпохе

если прямо спросить у зеркала что мы имели
в этом ебаном детстве от силы припомнится лишь
весь картофель в костре да кино про подвиг емели
на второй мировой как велела гефильте фиш
а когда умирал навзрыд в своем мавзолее
ким ир сен или кто там у них умирал тогда
на заре загорались у взрослых глаза розовее
и друг друга от скорби рвала на куски толпа
чтобы чаще от страсти трясло трепеща прыщами
будоражила нервы шульженко но громче всего
из котлетного чада радиоточки трещали
про даяна моше и карибский мол кризис его
вспоминал о нездешнем один робертино лоретти
все чего возлежа возжелали на пляже тела
вот такое нам родина детство спроворила дети
вот волшебница участь куда ты нас всех родила

вспоминается этот запах дыма от костра, когда картошка, завернутая в фольгу, жарилась прямо в углях. Вкус – сладкий, землистый, такой родной. И фильмы, черно-белые, про подвиги, про войну, про Емелю, который побеждал зло, а мы, дети, верили в это. Кинотеатры, клубы, где показывали эти фильмы, были местом, где собирались все. А когда умирали вожди, будь то Ким Ир Сен или кто-то другой из этой череды, вся страна погружалась в траур. По телевизору — траурная музыка, лица заплаканных людей, и ощущение, что мир рушится. Взрослые, казалось, становились ещё более уязвимыми, а дети – более одинокими в этом потоке всеобщей скорби.

Радиоточка, этот символ советского быта, трещала, выдавая новости, пропаганду, песни. Шульженко с её надрывным голосом, вызывала слезы у женщин, а потом «Карибский кризис», Даян Моше, и казалось, что мир вот-вот взорвется. И среди всего этого хаоса, Робертино Лоретти, этот мальчик с небесным голосом, пел о чем-то неземном. Его песни, казалось, были единственным спасением от окружающей действительности. Он пел о любви, о красоте, о мечтах, а мы мечтали о море, о пляже, о свободе.

возвращусь я на родину выйду на быструю речку
где сплавлял пастернак знаменито на баржах плоты
пусть как в детстве опять робертино споет про утечку
наших пляжных мозгов про усушку всеобщей плотвы
озирать эти нети убогие эти овины
что за притча овин пусть губами коснется виска
вся красавица жизнь но без тухлой своей половины
где поет робертино и харкает жиром треска
ей теперь прощено и ни слова упрека при этом
потому что последние врозь на причале стоим
ненаглядные все кто с авоськами кто с диабетом
и даян на баяне с прощаньем славянки своим

Вернуться на родину – значит вернуться в прошлое, в детство, где все было иначе. Река, по которой сплавляли лес, как в стихах Пастернака, напоминает о времени, когда все было проще. И пусть Робертино снова поет, напоминая о наивности, о потерянных иллюзиях. Эти «нети» и «овины» – символы ушедшей эпохи, с ее бедностью, убогостью, но и с какой-то внутренней силой. Жизнь была сложной, с «тухлой половиной», но она была. И сейчас, стоя на причале, мы все, кто с авоськами, кто с болезнями, уже прощаем эту жизнь. Даян, символ силы и мужества, играет «Прощание славянки», эту пронзительную мелодию, которая объединяет всех, кто прошел через это время. Последние, стоящие вместе, понимая, что все это было, и что это уже никогда не повторится.