Девочка без одежды: символизм и темы

Всегда есть девочки без одежды.
Всегда есть то, что будет их есть.
Всегда есть то, что не будет съедено.
Всегда есть то, что уже никогда не будет.
Никогда не выйдет на дощатые тротуары,
Раскручивая ветхий лимонный зонтик
Как солнечное катящееся колесо,
Женщина улицы, работник чужого секса,
чья жизнь – это сплетение случайных встреч и вынужденных уступок, чьи дни окрашены тенями полумрака и шепотом несбывшихся надежд. Она – символ уязвимости, выставленной на показ, товар, чья цена определяется не её желанием, а потребностями других. Её образ – это эхо прошлого, отзвук тех моментов, когда тело становилось единственным доступным средством выживания, когда невинность уступала место суровой реальности.

Вот её единственная фотография.
Она представляет ее круглый как солнце зад.
На этой снимке застыл момент, безжалостно выхваченный из потока времени, запечатлевший лишь одну, самую откровенную деталь её существования. Это не портрет, а скорее свидетельство, намёк на целый мир, оставшийся за кадром, мир, где красота и боль сплетаются в неразрывный узел.

12.

Девочки без одежды всегда
Говорят одно: говорят да говорят да
Потому что это единственное слово их языка
Переведенное на другие.
В замкнутых ртах да дает побеги уходит в рост
Оплетает другой язык перебегает в чужой рот
Когда-нибудь всегда лесник охотник рыбак
Проснутся с крючком в своем языке,
с отголоском этого «да» в глубине сознания, с ощущением чего-то украденного, невольно принятого. Это «да» – не согласие, а скорее приговор, вынесенный молчанием, приговор, который прорастает в чужих жизнях, становясь невидимым, но неотвратимым отпечатком.

Язык с крючком, лежащий во тьме ничком.
Девочка без одежды, стоящая молча.
Её молчание – это не пустота, а скорее бездна, наполненная невысказанным, невыплаканным. Её поза – это поза жертвы, но в ней есть и своя, особая сила, сила сопротивления, сила забвения, сила, которая позволяет ей оставаться неподвижной перед лицом мира, который стремится её поглотить.

13.

Всегда стоят на посту солдаты, всегда
Стоят на своем деревья, всегда лежат
В земле на земле покойники, и всегда
Не разберутся какая нога чья
Любовники, запутавшиеся друг в друге,
Сквозь их объятья, пледы и животы
Просвечивают, как электрические рыбы,
Апельсины, съеденные вдвоем.
Все эти образы – статичные, застывшие во времени, символизируют неизменность бытия, его предсказуемость и неизбежность. Но даже в этой застылости есть своя драма, своё движение. Любовники, слившиеся в объятиях, чьи тела становятся полупрозрачными, как будто сама ткань реальности истончается под напором их страсти или, наоборот, их отчаяния. Апельсины, съеденные вдвоем, – это символ разделенной радости или, возможно, разделенного греха, сладкая горечь, оставшаяся на губах.

В твоей голове всегда закрытая комната,
В которой стоит девочка без одежды.
Эта комната – метафора внутреннего мира, пространства, куда никто не имеет доступа, кроме тебя самого. И в этом пространстве, где царит твоё сознание, всегда присутствует образ девочки без одежды, символ чего-то подавленного, забытого, но не утраченного, что-то, что требует внимания, что-то, что продолжает жить в тебе.

14.

Ты всегда как деревянная?
Ты, наверное, очень страстная?
Ты просто холодная женщина?
Скажи, ты уже с кем-нибудь целовалась?
Тебе это нравится? Показать тебе, как?
Покажи сама темный пух и пуп середины,
Ушные мочки соски тапки бусики позвонки
Глазные яблоки, закрытые на просушку,

• Ушные мочки
• Соски
• Тапки
• Бусики
• Позвонки
• Глазные яблоки, закрытые на просушку

Эти вопросы – это попытка проникнуть в тайну, понять, что скрывается за внешним спокойствием, за кажущейся отстраненностью. Это вопросы, которые задают себе, когда сталкиваются с чем-то непонятным, с чем-то, что будоражит воображение, вызывает одновременно и отвращение, и притяжение. Перечисление частей тела, интимных и уязвимых, – это попытка свести сложную сущность к набору физических параметров, упростить, сделать доступным, но при этом обнажить её до предела.

Купленные у цыган, чтобы раздеться с честью,
Красные атласные кружевные трусы.
Эти трусы, купленные у цыган, – это символ не столько богатства, сколько попытки придать себе достоинство, купить себе право на собственное тело, на его демонстрацию. Это акт самосохранения, попытка обладать собой, даже когда кажется, что ты уже никому не принадлежишь. Красный цвет, атлас, кружева – всё это призвано создать иллюзию ценности, призвано скрыть под собой пустоту или боль.

15.

Нам было пятнадцать лет, и это всегда так было.
В пятнадцать лет
Любопытство и стыд заполняют тело,
Как воздушный шар. Мама сказала, чтоб укротить икоту,
Набери в рот воздуха и держи, сколько хватит сил.
Любопытство и стыд оставляют меня молчать,
Словно во рту вода. Тогда и всегда
Как вода мои ноги, когда я стою без одежды.

Эти воспоминания о пятнадцатилетнем возрасте – это время, когда тело начинает меняться, когда пробуждаются новые чувства, когда мир кажется одновременно и манящим, и пугающим. Любопытство и стыд – это два полюса, которые определяют это время, два чувства, которые борются друг с другом, создавая внутреннее напряжение. Икота, как символ неконтролируемого, внезапного проявления эмоций, которое нужно подавить, укротить, так же, как и эти новые, непонятные чувства.

Ты входишь, раздвигая воду руками.
Это образ погружения, вторжения в личное пространство, в мир, который был защищён, но теперь открывается. Вода – символ чистоты, но и символ преграды, которую теперь раздвигают.

Это я, это я, воздушная яма.
Последние слова – это признание собственной хрупкости, пустоты, которая может быть заполнена, но также и опасна. «Воздушная яма» – это образ чего-то, что кажется несуществующим, но в то же время имеет свою силу, свою притягательность, свою способность поглощать. Это признание собственной уязвимости, но и, возможно, призыв к пониманию.

Мария Степанова.