ДИФФУЗИЯ ТОЧКИ, ИЛИ КАК Я ПРИШЕЛ К ТОМУ, ЧТО СЕЙЧАС СКАЗАЛ

Дар поэтической жизни
существует лишь через собственные метаморфозы:
богомола-макроцефала, морского конька,
дракончика-тигроглава,
контуры сердца которых он трансформирует,
обретая свою индивидуальность. Эти образы, столь далекие от привычной нам биологии, становятся не просто поэтическими тропами, но и отражением глубинных процессов становления. Они символизируют переход от хаоса к порядку, от недифференцированного к оформленному, от потенциального к актуальному. В каждом из этих существ, будь то экзотический богомол с увеличенной головой, изящный морской конек или мифологический дракончик, заключена идея трансформации, присущая не только животному миру, но и духовной эволюции.

На известной стадии развития
человеческое сердце тоже имеет форму
продолговатой трубки.
Как у насекомого. Этот эмбриональный этап, когда сердце еще не обладает сложной структурой, но представляет собой простую, однокамерную структуру, удивительно схож с сердцем многих беспозвоночных. Это не просто биологический факт, но и метафорическое напоминание о наших общих корнях, о том, что мы являемся частью единого эволюционного древа. Сравнение с насекомым подчеркивает примитивность этой ранней стадии, откуда начинается путь к сложности.

В соответствии с аналогией,
а не тождеством,
оно видоизменяется в сердце рыбы,
когда трубка укорачивается, расширяется
и, образуя перемычку посередине,
делится на две части –
желудочек и предсердие.
Новое деление предсердия
сообщает человеческому сердцу
трехполостную форму, свойственную земноводным.
А когда разделится пополам и желудочек,
анатомическую структуру из четырех полостей
можно уже назвать
вполне человеческой. Этот процесс, разворачивающийся в утробе матери, является наглядной иллюстрацией принципа «от простого к сложному». От примитивной трубки к двухкамерному, затем трехкамерному, и, наконец, четырехкамерному сердцу – каждый этап отражает эволюционные шаги, пройденные нашими предками. Это не просто анатомия, но и история жизни, запечатленная в нашем теле.

Несомненно,
каждый из нас
был увенчан плющом еще в материнском чреве.
Поскольку с рождением, как таковые,
метаморфозы не прекращаются.
Идея «увенчания плющом» метафорически указывает на полноту и завершенность этого внутриутробного этапа развития, но одновременно и на начало нового цикла. Рождение – это не конец трансформации, а лишь одна из ее фаз. Мы продолжаем меняться, адаптироваться, расти, как в физическом, так и в духовном плане.

Скорее наоборот.
И мы говорим о сердце,
что это пурпурный плод или камень,
или – натерпевшись от непогоды – что оно
вот-вот превратится в обуглившуюся головешку.
В конце концов оно становится просто понятием, –
лишенным телесной оболочки, но составленным из границ, –
которое мыслится лишь в зависимости от преходящего,
временно существующего объекта.
Например – того
о чем я сейчас говорю. Сердце, будучи органом, обретает множество метафорических значений. Оно может быть символом любви и страсти («пурпурный плод»), стойкости и невозмутимости («камень»), или же, наоборот, олицетворять страдания и разрушение («обуглившаяся головешка»). Эти образы отражают наше эмоциональное и психологическое состояние, которое также подвержено постоянным изменениям. В конечном итоге, сердце, как и многие другие понятия, может трансформироваться в абстракцию, становясь «понятием, лишенным телесной оболочки». Оно существует в нашем сознании, определяемое контекстом и текущими обстоятельствами.

Чистая протяженность
как атрибут пространства
представляет собой диффузию или продолжение
подобного рода локальности: «прыгающей точки» сердца
или соответствующего знака пунктуации,
которые в этом смысле, оказывается, близки
вплоть до того, что их можно перепутать.
Пространство, его протяженность, может быть осмыслено как своего рода «диффузия» или «продолжение» некой изначальной точки. Эта точка, подобно «прыгающей точке» сердца, которое в момент сильного удара может ощущаться как пульсирующий центр, или же подобно знаку пунктуации, который обозначает паузу или акцент, имеет свойство расширяться и распространяться. Эти, казалось бы, несвязанные понятия – сердце как физический орган, его метафорическое значение и знаки препинания – оказываются связаны общей идеей протяженности и распространения.

Чистая протяженность как атрибут пространства
существует, претворяя в жизнь
философию своей родины:
не иначе как
принимая в соображение то обстоятельство,
что не умереть в такой ситуации невозможно,
даже и публикуя десять-пятнадцать-двадцать лет
свои посмертные произведения.
Протяженность пространства, его бесконечность или конечность, становится частью нашей «философии родины» – того мировоззрения, которое формируется под влиянием культуры и истории. Мы существуем в этом пространстве, ощущая его ограничения и возможности. И даже в условиях, когда кажется, что время истекло, когда человек ощущает себя «посмертно существующим», продолжая творить и публиковать свои работы, сама протяженность времени и пространства продолжает играть свою роль, формируя контекст для этого существования. Это напоминание о том, что даже в самых парадоксальных ситуациях, в которых, казалось бы, смерть уже наступила, жизнь и творчество продолжают находить свое выражение, растягиваясь во времени и пространстве.

Юрий Гудумак.