Гордая кровь и молодость в божьем саду: анализ Валентина Воронкова
гордая кровь в плохо скроенных проводах
гулкий обхват запястий пе́три
соломенные декорации разлетавшиеся плетьми
молодость в божьем саду выгорание слухового окошка
с разбежкой в человечьих лица полтора примерно
человечьих четыре часа
теперь уже знаешь никакой никакая не повторится
дымящиеся июньские солнца выжигают детей дигами
но дюзы не вступившего в права лета податливы и услужливы
каждый домик знает на какую ключицу накинуть верёвку
в шкафу поживает ни на чём не пойманная прислуга
ласковый лоскуток говорливая косоштрихая тарашкевица
необречённый птенец в полудельте смирной тверцы
немаркое чудо обратившееся в осколке
и молодость в божьем саду
молодость молодость молодость в божьем саду
Валентин Воронков.
гордая кровь в плохо скроенных проводах
гулкий обхват запястий пе́три
соломенные декорации разлетавшиеся плетьми
молодость в божьем саду выгорание слухового окошка
с разбежкой в человечьих лица полтора примерно
человечьих четыре часа
теперь уже знаешь никакой никакая не повторится
дымящиеся июньские солнца выжигают детей дигами
но дюзы не вступившего в права лета податливы и услужливы
каждый домик знает на какую ключицу накинуть верёвку
в шкафу поживает ни на чём не пойманная прислуга
ласковый лоскуток говорливая косоштрихая тарашкевица
необречённый птенец в полудельте смирной тверцы
немаркое чудо обратившееся в осколке
и молодость в божьем саду
молодость молодость молодость в божьем саду
Валентин Воронков.
Там, где прежде лишь эхом отдавались шаги, теперь тишина, густая, как смола. Сердце, когда-то бившееся в унисон с ритмом времени, замедлило свой бег, словно устав от нескончаемой гонки. Провода, некогда кажущиеся прочными, теперь истерлись, обнажив хрупкость своих нитей, подобно тому, как юность, полная дерзких планов, истончается под натиском лет. Пе́три, символ невинности или, быть может, забвения, теперь лишь холодный след на коже, напоминание о том, что даже самые крепкие объятия могут оставить лишь пустоту.
Соломенные декорации, некогда украшавшие праздники жизни, теперь разлетаются, как старые фотографии, под порывами ветра перемен. Молодость, что цвела в божьем саду, где каждый цветок казался вечным, теперь столкнулась с выгоранием, с тем тихим угасанием, что приходит незаметно. Слуховое окошко, через которое проникали звуки мира, теперь затянуто пылью, и лишь смутные отголоски доносятся до сознания. Разбежка в человеческих лицах, что когда-то казалась незначительной, теперь растянулась на полтора, а затем и на четыре часа, превратившись в пропасть непонимания.
Но теперь, когда пыль осела, приходит новое знание. Знание о том, что прошлое не вернется, что каждый день – это уникальное полотно, которое невозможно повторить. Дымящиеся июньские солнца, чья палящая сила выжигала беззаботное детство, теперь уступили место более мягким лучам. Дюзы лета, еще не вступившего в свои полные права, податливы и услужливы, словно приглашая к новому началу. Каждый домик, каждая стена, каждая мелочь знает свое место, знает, на какую ключицу накинуть веревку судьбы, как бы предостерегая и направляя. А в шкафу, где хранились тайны, теперь тихо поживает прислуга – сама неопределенность, ни на чем не пойманная, лишь наблюдающая.
Ласковый лоскуток воспоминаний, говорливая косоштрихая тарашкевица – так можно назвать эти неуловимые моменты, что остаются после. Необречённый птенец, что когда-то парил в небесах, теперь находит покой в полудельте смирной тверцы, в тишине, которая приходит после бури. Немаркое чудо, что когда-то казалось незыблемым, теперь обратилось в осколок, но даже в своей разбитости оно хранит отблески былой красоты.
И молодость в божьем саду, вновь и вновь, всплывает в памяти. Молодость, молодость, молодость – как эхо, повторяющееся в тишине, как свет, пробивающийся сквозь тучи. Она не исчезла полностью, она просто преобразилась, став частью более глубокого понимания жизни, частью того, что Валентин Воронков так тонко уловил в своих строках.