Интеллигентская тоска против народной боли

как мокрая пыль — не сырая земля,
так эта тоска твоя, интеллигент, —
не горе народное. а на полях
пометки — не неурожай.
Не беды страны, не тяжкий гнёт
судьбы, что давит миллионы сердец,
а лишь твоё личное, мелкое «нет»,
раздутое до вселенских границ.
Ты видишь в каждой росинке потоп,
в каждой травинке — предвестие бури,
и собственную хандру, как народный стон,
вещаешь миру в литературной лазури.
Твоя печаль — это крик в пустоту,
эхо собственных страхов и сомнений,
не зов к борьбе, не призыв к труду,
а лишь предлог для твоих откровений.

ты воешь, свернувшись в ночного ежа,
но ведь не от голода — так, от любви
невызревшей и головной,
от мертвенной ясности: да, ты говно
— и все пишут: уезжай.
Уезжай, где солнце ярче, где воздух чище,
где нет этих серых будней, этой тишины,
где каждый твой вздох будет услышан,
где твои мечты не будут погребены.
Но даже там, за морями, за дальними странами,
ты будешь носить свою тоску, как бремя,
искать виноватых, строить планы,
и снова искать оправдания своему времени.
Твоя «мертвенная ясность» — это лишь самообман,
желание свалить вину на внешние обстоятельства,
а не признать, что корень твоих ран —
в тебе самом, в твоих собственных обстоятельствах.

представим отчизну как спирт со змеёй
в стеклянной коробке, но школьный звонок —
как взрыв, и волнами весна в окно
распахнутое плывёт.
И вдруг прозрение — не в вине, не в дымке,
а в звуке простом, что зовёт на урок,
где жизнь кипит, где забыты все снимки
твоего уныния, где новый рассвет, как пророк.
Отчизна — это не клетка, не яд, не иллюзия,
а мир, где каждый звук имеет смысл,
где школьный звонок — не предвестие бури,
а начало нового дня, полный жизни и мысли.
Весна врывается, сметая пыль столетий,
и ты, интеллигент, должен ей подчиниться,
отбросив свои пустые, жалкие сети,
и влиться в поток, чтобы жить, а не биться.

представим пустые поля под дождём:

• оставим пустые поля под дождём;
• представим незлых старух,
• их валенки летом, лязг во дворе:
• пёс дёрнул цепь, сумрачный кот прошёл,
• синяк у снохи ещё не сошёл,
• а сын три дня как в земле.

Это та реальность, которую ты отвергаешь,
где боль и потеря — обыденность, не сказка,
где каждый день — испытание, где ты выживаешь,
а не рефлексируешь, не ищешь ласки.
Вот где народное горе, вот где настоящая драма,
не в твоих стихах, не в твоих жалобах пустых,
а в молчании тех, кто пережил все штормы,
в их глазах, где отражаются дни и их лик.
Их валенки летом — символ стойкости, труда,
лязг во дворе — жизни ритм, не мелодия грусти,
пёс, кот, синяк — всё говорит о том, что всегда
есть место боли, но есть и силы, чтобы идти.
Сын в земле — это не повод для твоей тоски,
а напоминание о хрупкости бытия,
о том, что жизнь — это миг, и каждый из нас близок
к тому, чтобы стать частью вечного края.

и дальнего поезда стук сырой:
представим решимость, что ты герой:
граница, свобода, победа — вой
в коленки лбом, головой.
Не вой отчаяния, не плач по утраченному,
а крик силы, рождённый в глубине души,
когда ты осознаешь, что всё возможно,
и что твоя родина — это твой дом, твоя тишь.
Граница — не преграда, а возможность для роста,
свобода — не хаос, а ответственность за свой путь,
победа — не цель, а результат упорства,
и в коленки лбом — это не смирение, а клятву.
Ты — герой, если можешь принять себя таким,
каким тебя создала жизнь, со всеми изъянами,
и если можешь найти в себе силы, чтобы быть им,
тем, кто борется, кто живёт, а не просто страдает.
Василий Бородин.