КЛАДБИЩЕНСКИЕ КОШКИ

кучка живых
у рыжего гроба
　　а вокруг
　　бездны пространства
　　и сытые кладбищенские кошки

жалкая кучка живых
у дешевого гроба из сырых сосновых досок
покрашенных рыжей краской
которая прилипает к рукам
　　а вокруг
　　просторы вселенной
　　(будь они прокляты!)
　　и подозрительно жирные кладбищенские кошки

Они словно хозяева этого места, эти кошки. Их шерсть блестит в тусклом свете, их глаза, зеленые или янтарные, смотрят с невозмутимым спокойствием, будто они взирают на мир с высоты тысячелетий. Невозмутимость, которая может граничить с презрением к суетливым, скорбящим людским фигурам, собравшимся у могилы. Они не бегут, не прячутся. Они присутствуют, бесшумно скользя между надгробиями, словно призраки, которым дозволено материализоваться. Их движения плавны, даже ленивы, что подчеркивает их сытость и уверенность в завтрашнем дне.

неужто и правда! —
думаю я с содроганием —
неужто и правда эти кошки питаются мертвецами?
неужто и правда по ночам они собираются в стаи
раскапывают могилы лапами
и урча от удовольствия
пожирают свежих покойников?

Эта мысль, как червь, проникает в сознание, рождая отвращение и страх. Представить себе такую картину – жутко. Но ведь они здесь, эти кошки, их вид говорит о благополучии, о полноценном питании. Откуда такое благополучие на этом скорбном месте, где царят горе и забвение? Неужели слухи, или, скорее, народные поверья, имеют под собой реальную основу? Возможно, это не просто плод воспаленного воображения. Вспомнить истории, которые рассказывали старухи в деревнях, о том, как по ночам слышались странные звуки с кладбища, как находили раскопанные могилы, хотя и не всегда с очевидными следами человеческого присутствия. Они, кошки, – идеальные ночные охотники, тихие, ловкие, способные проскользнуть незамеченными. Их когти, кажется, совсем не так безобидны, как кажутся.

устыдившись этой мысли
я прошу у кошек прощения
ни секунды ни медля
и кошки меня прощают
помедлив
слегка

И вот, в этот момент, когда отвратительная мысль достигает своего апогея, приходит осознание собственной низости. Осуждать, предполагать худшее, опираясь на призрачные догадки – это ли достойное поведение? Эти существа, пусть и вызывают страх, живут своей жизнью, подчиняясь своим законам. Они – часть этого мрачного, но по-своему живого мира. И я, человек, который пришел сюда оплакивать, не имею права судить их. Мое содрогание – это проявление слабости, страха перед неизвестным, перед тем, что выходит за рамки привычного. Поэтому, обращаясь к ним, я испытываю стыд. Стыд за свою мысль, за свое осуждение. И в этом стыде рождается просьба. Просьба о прощении, о том, чтобы они не держали зла на мою глупость. И, к моему удивлению, они отвечают. Не мгновенно, не с распростертыми объятиями, но их взгляд, их легкое движение хвоста, их неспешное моргание – это и есть прощение. Прощение, которое дается с достоинством, присущим тем, кто обладает тайной жизни и смерти, тем, кто вечно блуждает между мирами.

Геннадий Алексеев.