КОНСТАНТНОЕ (СТ)РОЕНИЕ №
зиму в долг в котоме шилу коротать
в черепашьем супе масло как бы львенок
притворяются большие города
пятистенками на ходунках бульонных
целый день то леденцом а то ленцой
цеппелинам обращают виадуки
|я хочу иметь холодное лицо
помещающееся в любые руки|
номера невест – рассвет, универмаг
в специальной сфере плёс куда как тоньше
умирание роение ума
вкруг одной неумолимо блесткой точки
Ксения Чарыева.
КОНСТАНТНОЕ (СТ)РОЕНИЕ №
зиму в долг в котоме шилу коротать
в черепашьем супе масло как бы львенок
притворяются большие города
пятистенками на ходунках бульонных
целый день то леденцом а то ленцой
цеппелинам обращают виадуки
|я хочу иметь холодное лицо
помещающееся в любые руки|
номера невест – рассвет, универмаг
в специальной сфере плёс куда как тоньше
умирание роение ума
вкруг одной неумолимо блесткой точки
Это ощущение застывшего времени, когда каждый миг кажется одновременно бесконечно долгим и ускользающим. Зима, как метафора вынужденного ожидания, становится периодом, который приходится «коротать в долг», словно занимая у будущего силы для настоящего. В этом состоянии даже привычные вещи приобретают сюрреалистический оттенок. «Черепаший суп» – символ медлительности и неспешности – вдруг наполняется «маслом», оживляющим его, но лишь для того, чтобы «львенок» (символ силы, но здесь, возможно, чего-то юного и незрелого) мог «притворяться». Это притворство пронизывает и «большие города», которые, несмотря на свою масштабность и динамизм, оказываются лишь «пятистенками на ходунках бульонных». Ходунки – атрибут слабости, зависимости, а «бульонные» – намек на нечто жидкое, неустойчивое, легко испаряющееся. Города, эти гиганты цивилизации, предстают хрупкими и ненадежными конструкциями, держащимися на чем-то эфемерном.
Эта хрупкость ощущается и в течении времени. «Целый день то леденцом а то ленцой» – дни тянутся то как сладкий, но быстро тающий леденец, то как апатичная, безвольная лень. Даже грандиозные инженерные сооружения, «виадуки», предназначенные для преодоления расстояний и ускорения движения, становятся «цеппелинам», то есть объектам, которые, несмотря на свою высоту, движутся медленно, величественно, но в то же время неуловимо, словно не принадлежащие земному времени. Это создает ощущение отстраненности, некоторой нереальности происходящего.
В этом контексте возникает желание обрести внутреннюю стабильность, некую форму самоконтроля, которая позволит сохранить достоинство и ясность мысли перед лицом этой ускользающей реальности. «Я хочу иметь холодное лицо, помещающееся в любые руки» – это не столько стремление к бесчувственности, сколько желание обрести некий внутренний стержень, который будет оставаться незыблемым, несмотря на внешние обстоятельства. «Холодное лицо» – символ спокойствия, невозмутимости, способности сохранять рассудок. А «помещающееся в любые руки» – метафора универсальности, способности адаптироваться, быть понятным и принимаемым в любом социальном или эмоциональном контексте, не теряя при этом своей сути. Это стремление к внутренней гармонии, к обретению непоколебимого «я» в мире, где все кажется зыбким и переменчивым.
Далее поэма переходит к более конкретным, но также символичным образам. «Номера невест – рассвет, универмаг» – здесь рассвет, время пробуждения и надежды, соседствует с универмагом, местом потребления и суеты. Эти образы, казалось бы, далекие друг от друга, сливаются в единое пространство, где обыденность переплетается с чем-то возвышенным, но при этом лишенным подлинной глубины. «В специальной сфере плёс куда как тоньше» – эта «специальная сфера» может быть метафорой определенного мироощущения, социального слоя или даже ментального состояния, где все становится более утонченным, но одновременно и более хрупким, «тонким», подверженным разрушению.
И наконец, кульминация – «умирание роение ума». Это образ деградации мысли, ее распада, когда она теряет свою целостность и структуру, превращаясь в хаотичное «ро́ение». Это умирание происходит «вкруг одной неумолимо блесткой точки». Эта точка – символ какой-то идеи, желания, страсти или даже наваждения, которая поглощает все остальные мысли, сводя их к своему мелькающему, но при этом неотвратимому присутствию. Это одержимость, которая ведет к потере самообладания и, в конечном итоге, к угасанию сознания.
Ксения Чарыева.