Крылья бездомности. Свист. Леденящий брезент.
Крылья бездомности – метафора, пронизывающая все стихотворение, воплощение неприкаянности, скитаний, уязвимости перед ветрами судьбы. Свист – резкий звук, предвестник перемен, символ тревоги и неопределенности. Леденящий брезент – укрытие, но не спасение, тонкая грань между жизнью и смертью, между видимостью защиты и реальной незащищенностью. Закат, уподобленный ненасытной продольной флейте, играет свою печальную мелодию, подчеркивая трагизм положения. Сквозняк, олицетворяющий безжалостную силу времени и обстоятельств, гонит по улицам «черную ноту легенд» – истории о потерянных жизнях, несбывшихся надеждах, о тех, кто оказался на обочине. Колена сквозняка «козловаты» – грубы, неумолимы, подчеркивают его безжалостную силу.
«Кто-то хоть вишенкой…» – противопоставление. Кто-то наслаждается простыми радостями жизни, а лирический герой – лишь «значок, запятая», незначительная деталь в общем потоке существования. «В горле чирикнул, по жерлу прошел першпективы» – образ, передающий ощущение подавленности, невысказанности, застрявших в горле слов. Но несмотря на это, герои «блаженны» – парадоксальное утверждение, утверждающее, что в самой бездомности, в самой нищете есть своя, особая благодать, связанная с внутренней свободой, с ощущением близости к природе, к вечности. Они «живы» благодаря «режущей музыке», которая может быть и горькой, и болезненной, но именно она наполняет их существование смыслом. «Хлопанье крыльев» – символ надежды, стремления к полету, даже если этот полет – лишь в мечтах. «Палаточных дел суета» – образ жизни, полный забот и хлопот, но в то же время – единения, общности.
«Племя, должно, бедуинов» – метафорическое сравнение с кочевым народом, символизирующим свободу, независимость, привязанность к земле, но и вечную неустроенность. Двуструнный трамвай – символ движения, переходности, связи между прошлым и будущим, сопровождающий «мотив духовой и духовный» – мелодию, которая звучит в душе, напоминая о вечном. «То-то и вспомнят нас, что суетливо-греховны были» – признание несовершенства, но и принятие своей судьбы. Важно не то, какими мы были, а то, что мы были вообще, что оставили свой след в истории. «И значит: играй» – призыв к жизни, к творчеству, к борьбе, несмотря ни на что.
«Перед финальной каденцией века» – предчувствие конца, осознание неизбежности. Флейтист – образ художника, творца, который собирает «остаток дыханья» для заключительной фразы, для краткого чуда звучанья. Это – стремление оставить после себя что-то ценное, значимое, несмотря на краткость отпущенного времени. «После эпохи молчания или длиннот» – намек на периоды забвения, на моменты, когда искусство, культура замирают.
«Не пропадет ни одна, не умрет ни один / голос живой» – вера в бессмертие искусства, в то, что каждое слово, каждая нота, каждый голос найдут свое место в вечности. «Птичьей оденется рванью, в лохмотьях воскреснув полета» – образ преображения, возрождения, когда даже самые незначительные детали, кажущиеся уничтоженными, обретают новую жизнь, новую красоту. «Для завершенья божественных длин» – финальный аккорд, обещание гармонии, завершенности, вечного круговорота жизни и смерти. Это стихотворение – гимн жизни, ее многообразию, ее трагизму и ее красоте, гимн творчеству, которое преодолевает любые преграды и остается вечным.
Виктор Кривулин.
Крылья бездомности. Свист. Леденящий брезент.
Как ненасытна продольная флейта заката!
Гонит сквозняк — и колена его козловаты —
Гонит по улицам черную ноту легенд.
Кто-то хоть вишенкой… Я же — значком, запятой
В горле чирикнул, по жерлу прошел першпективы.
Разве гонимы? — блаженны! И режущей музыкой живы,
хлопаньем крыльев, палаточных дел суетой.
Племя, должно, бедуинов. Двуструнный трамвай
сопровождает мотив духовой и духовный…
То-то и вспомнят нас, что суетливо-греховны
были… Но все-таки были! И значит: играй.
Перед финальной каденцией века вдохнет
глубже флейтист, собирая остаток дыханья
для заключительной фразы, для краткого чуда звучанья
после эпохи молчания или длиннот.
Не пропадет ни одна, не умрет ни один
голос живой, и любая звучавшая нота
птичьей оденется рванью, в лохмотьях воскреснув полета
для завершенья божественных длин
Виктор Кривулин.