Лающая старуха на Фурштатской улице: анализ явления

Лающая старуха на Фурштатской улице, всегда в одном и том же месте, как привязанный пёс, выходит из-под арки и останавливается у двери. Сначала я искала свору собак и не находила источник звука, потом увидела, как она дергается при виде проходящих школьников и производит комбинированный спектр тонов всем телом, от вопля до бульканья; прежде бы её подвергли обряду экзорцизма, теперь изменилась социальная норма, не принято бросаться на пол, пускать слюну изо рта, демоны трансформировались в панические атаки, головокружения, обмороки, обсессивно-компульсивные практики. Поэтому её жест кажется вопиющим, как будто она летает на метле над снегом, изрыгая шурупы и гвозди, как исландский вулкан с фольклорным названием Фаградальсфьядль, проснувшись однажды утром после беспокойного сна.

Александра Цибуля.

Лающая старуха на Фурштатской улице, всегда в одном и том же месте, как привязанный пёс, выходит из-под арки и останавливается у двери. Сначала я искала свору собак и не находила источник звука, потом увидела, как она дергается при виде проходящих школьников и производит комбинированный спектр тонов всем телом, от вопля до бульканья; прежде бы её подвергли обряду экзорцизма, теперь изменилась социальная норма, не принято бросаться на пол, пускать слюну изо рта, демоны трансформировались в панические атаки, головокружения, обмороки, обсессивно-компульсивные практики. Поэтому её жест кажется вопиющим, как будто она летает на метле над снегом, изрыгая шурупы и гвозди, как исландский вулкан с фольклорным названием Фаградальсфьядль, проснувшись однажды утром после беспокойного сна.

Её появление стало своего рода ритуалом, неотъемлемой частью городского пейзажа, подобно тому, как раньше были неотъемлемы, скажем, газетные киоски или звон трамваев. Она не просто стоит, она проявляется, словно призрачный маркер какого-то забытого, но все еще ощутимого присутствия. И эти звуки, эти низкие, гортанные звуки, переходящие в резкие, почти птичьи крики, они не имеют конкретного адресата. Они рассеиваются в воздухе, как пыльца, оседая на фасадах домов, на проезжающих машинах, на лицах прохожих, которые, впрочем, уже научились не обращать на нее внимания, или, по крайней мере, делать вид, что не обращают.

Раньше, когда мир был проще, а страхи более осязаемыми, подобное поведение, вероятно, было бы приписано одержимости. Представили бы себе священника с кропилом, образы святых, молитвы, призванные изгнать нечистого. Но времена изменились. Теперь, когда медицина шагнула вперед, а психиатрия стала частью повседневной жизни, эти же проявления, эти метания, этот неконтролируемый поток звуков, стали трактоваться иначе. Это уже не демоны, шепчущие в уши, а нейромедиаторы, нарушающие баланс, это стресс, скопившийся за годы, это травмы, оставленные невидимыми шрамами.

Именно поэтому ее жест, ее внезапное, почти истерическое проявление, кажется таким анахроничным, таким кричащим на фоне современной сдержанности. Она – как последний отголосок той эпохи, когда эмоции выражались открыто, пусть и в самых причудливых формах. Ее существование напоминает о том, что даже в эпоху рациональности и самоконтроля, где панические атаки стали обыденностью, а обсессивно-компульсивные расстройства – предметом обсуждения в интернете, остается место для чего-то необъяснимого, первобытного. Ее голос, этот дикий, нечленораздельный крик, вырывающийся из глубины существа, подобен извержению вулкана. Не просто извержение лавы и пепла, а выброс накопившейся энергии, эмоций, страхов, которые невозможно удержать в себе. Этот вулкан – Фаградальсфьядль – был спящим, но однажды проснулся, чтобы напомнить о своей мощи. Так и она, как тихий, но мощный вулкан, проявляет свою внутреннюю бурю, нарушая привычный ход вещей, напоминая о том, что под поверхностью спокойствия всегда таится нечто непредсказуемое.

Александра Цибуля.