Ленинградский трамвай: воспоминания о дрожи и жизни

Это случилось в ленинградском трамвае
В июне 1973 года
Мне было тогда девять лет

А что, что случилось?

Да почти ничего:
в безнадёжной давке
сзади стоял какой-то тип в пиджаке,
и вдруг,
пока я думал о Вальтере Скотте,
его затрясло

Он трясся, точно его били током,
Волны дрожи бродили по советскому телу,
Возможно, он был эпилептик
Или подцепил малярию в Конго, как некоторые советские туристы, побывавшие в жарких странах, возвращались с экзотическими недугами. Ленинград, несмотря на свою северную широту, не был застрахован от подобных сюрпризов.

Он дрожал, словно клён под топором дровосека,
И, наверное, вскоре умер.
Мне казалось, что его тело, сгорбленное под тяжестью неведомой болезни, вот-вот рассыплется, как старая газета. Это было зрелище, вызывающее смешанные чувства – смесь любопытства и брезгливости, присущие ребенку, еще не научившемуся состраданию.

Но я был так молод, и мне было насрать на стариков, их болезни и жалкие смерти.
Мир взрослых казался мне чужим и непонятным. Их страдания, их болезни – всё это было так далеко от моих детских забот: дворовых игр, коллекционирования марок и мечтаний о дальних странах, описанных в книгах.

Соседка по даче называла меня «французский мальчик»
Она работала в театре музыкальной комедии
И кое-что понимала
В ней была какая-то особая, театральная грация, даже в её обыденных движениях. Она видела во мне не просто сорванца, а кого-то с особым взглядом, способным замечать детали, которые ускользают от других. Возможно, она чувствовала мою склонность к рефлексии, к пристальному наблюдению за миром.

И вот теперь, 43 года спустя,
я вспоминаю, как он дрожал, прижимаясь ко мне,
ученику второго класса
школы номер 105 с усиленным преподаванием английского языка
имени Героя Советского Союза Ивана Григорьевича Лядова.
Эта школа, с её строгими правилами и амбициозной программой, казалась мне тогда целым миром. Мы зубрили английские глаголы, читали Шекспира в оригинале, и всё это на фоне портретов героев, чьи подвиги были для нас чем-то из области фантастики. Иван Григорьевич Лядов, чей портрет висел в актовом зале, стал символом мужества и самопожертвования.

Только в одном бою под городом Кобылин он вместе со своим экипажем уничтожил 1 танк и 5 артиллерийских орудий.
Эти цифры, эти факты из военной истории, казались мне тогда далекими и нереальными. Но теперь, вспоминая дрожащего человека в трамвае, я понимаю, что жизнь – это не только подвиги и героические свершения, но и хрупкость, уязвимость, болезни и страхи.

Я вспоминаю его дрожь,
пьяный, в китайском квартале Парижа,
в день похорон Мишеля Бютора.
Париж, его узкие улочки, запахи кофе и выпечки, толпы людей – всё это создавало атмосферу, одновременно оживлённую и меланхоличную. И на этом фоне, среди суеты и праздности, я вновь ощутил ту самую, почти забытую дрожь. Смерть Бютора, известного писателя, ещё одного символа уходящей эпохи, ещё раз напомнила мне о скоротечности жизни, о том, что даже самые яркие звезды гаснут. А где-то там, в глубине памяти, продолжал жить образ человека из ленинградского трамвая, чья дрожь стала для меня первым уроком о неизбежности страданий и хрупкости человеческого бытия.

Дмитрий Волчек.