ТОПОЛЬ ЛЕТИТ
памяти Арсения Альвинга
кисея ромашками перекати-поле
на просвет с балкона — ватой по паркету —
со спины касанием… хлопнут по плечу —
обернёшься: Господи! середина лета
полдень Гулливером смотрит наклонясь
как снуют — и шляпа накрывает тенью
между крыш ущелье — вышла на балкон
«туча» — говоришь а это развернули плащ
встряхивают! пух метёт в ноздри и глаза
вижу: у красавицы клок торчит из уха
уходи — не надо… в губы заполза…
веком подсинённым
… зойливая муха
хрип контрабаса — мухи на мясо
звук виолончели — по-мужски колени
расставила так что смычком поперёк
доску перепилит хоть пощады проси
сколько кубометров листьев — всё шевелится
смотрит подросток: дворы и дворы
там драка, тут локти и волосы девичьи
тля мукою сыплется что ни говори
налипают гусеницы на стекло вагона
светом полыхнуло — маки по степи
так мчимся что небо — сказать не успеешь —
стоит неподвижно — просто губы разлепи
Генрих Сапгир.
ТОПОЛЬ ЛЕТИТ
памяти Арсения Альвинга
кисея ромашками перекати-поле
на просвет с балкона — ватой по паркету —
со спины касанием… хлопнут по плечу —
обернёшься: Господи! середина лета
полдень Гулливером смотрит наклонясь
как снуют — и шляпа накрывает тенью
между крыш ущелье — вышла на балкон
«туча» — говоришь а это развернули плащ
встряхивают! пух метёт в ноздри и глаза
вижу: у красавицы клок торчит из уха
уходи — не надо… в губы заполза…
веком подсинённым
… зойливая муха
хрип контрабаса — мухи на мясо
звук виолончели — по-мужски колени
расставила так что смычком поперёк
доску перепилит хоть пощады проси
сколько кубометров листьев — всё шевелится
смотрит подросток: дворы и дворы
там драка, тут локти и волосы девичьи
тля мукою сыплется что ни говори
налипают гусеницы на стекло вагона
светом полыхнуло — маки по степи
так мчимся что небо — сказать не успеешь —
стоит неподвижно — просто губы разлепи
Лето вступает в свои права, наполняя мир ощутимой, почти осязаемой жизнью. Воздух дрожит от зноя, и даже самые привычные явления приобретают новое, почти мистическое звучание. Белый, пушистый тополиный пух, словно невесомая кисея, окутывает всё вокруг, принося с собой дыхание летней пыли и ароматы цветущих лугов. Он оседает на паркете, как мягкая вата, и его появление сродни лёгкому, неожиданному прикосновению. Внезапное касание со спины, дружеский хлопок по плечу – и вот ты уже оборачиваешься, чтобы увидеть знакомое лицо, но вместо него – бездонное небо, залитое солнцем, и осознание того, что наступила самая середина лета, время расцвета и полноты жизни.
Солнце, словно гигантский Гулливер, склоняется над городом, наблюдая за суетой маленьких фигурок внизу. Его лучи проникают в самые узкие щели, создавая причудливые узоры тени между крышами домов, словно узкое ущелье. Внезапно, из этой тени, выплывает нечто, напоминающее тучу. Но это не грозовое предзнаменование, а всего лишь развернутый плащ, который, словно крылья, распахивается на ветру.
И вот уже пух, взметнувшись в воздух, кружится в танце, наполняя ноздри и глаза. Он повсюду, этот символ лета, такой же неизбежный, как и его жаркие объятия. В этом хаосе пуха легко заметить мельчайшие детали: вот у красавицы, словно из уха, торчит непокорный клок, а вот, в глазах, мелькает зойливая муха, притягиваемая чем-то неуловимым, возможно, едва заметным блеском век, подсинённых от жары. Желание избавиться от назойливого насекомого, отгоняющего от покоя, так же естественно, как и желание погрузиться в объятия лета, в его пьянящую атмосферу.
Звуки лета тоже приобретают особую окраску. Хрип контрабаса, кажется, привлекает к себе роящихся мух, словно они – воплощение жизненной силы, притянутой к источнику энергии. А звук виолончели, глубокий и мощный, рождает образы, полные страсти и силы. Он звучит по-мужски, напористо, словно колени, расставленные широко, готовые к действию, к тому, чтобы перепилить своим напором любую преграду, будь то доска или даже сама пощада.
Сколько бы листвы ни упало, сколько бы зелени ни отцвело, всё вокруг продолжает шевелиться, жить своей жизнью. Подросток, смотрящий из окна, видит бесконечную череду дворов, где бурлит жизнь: тут – драка, там – смех, мелькание локтей и развевающиеся волосы девичьи. А тля, будто мука, сыплется с растений, свидетельствуя о неуёмном плодородии природы, что бы ни говорили.
И вот, в этом стремительном движении, мы мчимся, словно в вагоне поезда. Гусеницы, налипая на стекло, становятся частью пейзажа, а свет, вспыхивая, зажигает маки по бескрайней степи. Скорость настолько велика, что кажется, будто само небо застыло, не успевая за нашим полётом. Оно просто стоит, величественно и неподвижно, а мы, застыв в этом моменте, лишь разлепляем губы, чтобы вдохнуть полной грудью этот воздух, напоенный ароматами лета, чтобы ощутить всю полноту этого мимолётного, но такого яркого мгновения.
Генрих Сапгир.