Летняя тяжесть
Поезд медленно взбирается на холм, медленно,
Заставляя думать об этом, и неизвестно,
Что более медлительно, сама эта медлительность или же
Мысль о ней. Страшные, сухие колёса мучительно давят
На маслянистые рельсы, словно поезд стоит на месте,
А вершина холма, поддавшись его инертности, спускается,
Подползает к нему, раздвигаясь вширь; и виды пейзажа
В окнах вагонов однолико повторяют друг друга —
Точно фальшивые картинки, грубо приклеенные
К вертящемуся барабану, который к тому же
Вращается с большей, удвоенной, медлительностью,
Чем он может. В удушливом купе глохнут голоса мужчин
(пассажиры), и воздух тяжелеет, как расхлябанная дверь.
Только щёлочка в открытых мужских губах не задета
Крупинками пота, только она противится постыдной
Слабости.
Лица под летней пыткой — когда-то упрямые и уверенные,
Теперь невнятные и влажные — ничего не выражают
Или выражают некую подлинность, которую
Черты лица доносят неправильно. Мужская рука
Тянется к стакану, чьи стенки накалены
От тёмно-красного чая, и вдруг замирает
Невесомо над ним, точно
В стоп-кадре, но волокнистый пар клубится сквозь прорези
Недвижных пальцев. И пепельная занавеска, утратив
Естественный цвет, горит целиком от пышного солнца,
Ослепляющего холмы. Вдоль этих холмов
Теснится скрюченная зноем растительность:
Белесоватая поросль, уже узловатая, кое-где выжженная,
Измученная вялостью, но совсем не той, что
Зовётся вялостью,
Лишённая достоинств, кроме этой недостойной
Зримости. И всё же
Она клубится, похожая на пар, который вздымается рядом
С протянутой рукой, — струится вверх, чтобы
Казалось, будто
Рука оседает и падает мимо ещё не остывшего стакана.
Шамшад Абдуллаев.
ЛЕТНЯЯ ТЯЖЕСТЬ
Поезд медленно взбирается на холм, медленно,
Заставляя думать об этом, и неизвестно,
Что более медлительно, сама эта медлительность или же
Мысль о ней. Страшные, сухие колёса мучительно давят
На маслянистые рельсы, словно поезд стоит на месте,
А вершина холма, поддавшись его инертности, спускается,
Подползает к нему, раздвигаясь вширь; и виды пейзажа
В окнах вагонов однолико повторяют друг друга —
Точно фальшивые картинки, грубо приклеенные
К вертящемуся барабану, который к тому же
Вращается с большей, удвоенной, медлительностью,
Чем он может. В удушливом купе глохнут голоса мужчин
(пассажиры), и воздух тяжелеет, как расхлябанная дверь.
Только щёлочка в открытых мужских губах не задета
Крупинками пота, только она противится постыдной
Слабости.
Лица под летней пыткой — когда-то упрямые и уверенные,
Теперь невнятные и влажные — ничего не выражают
Или выражают некую подлинность, которую
Черты лица доносят неправильно. Мужская рука
Тянется к стакану, чьи стенки накалены
От тёмно-красного чая, и вдруг замирает
Невесомо над ним, точно
В стоп-кадре, но волокнистый пар клубится сквозь прорези
Недвижных пальцев. И пепельная занавеска, утратив
Естественный цвет, горит целиком от пышного солнца,
Ослепляющего холмы. Вдоль этих холмов
Теснится скрюченная зноем растительность:
Белесоватая поросль, уже узловатая, кое-где выжженная,
Измученная вялостью, но совсем не той, что
Зовётся вялостью,
Лишённая достоинств, кроме этой недостойной
Зримости. И всё же
Она клубится, похожая на пар, который вздымается рядом
С протянутой рукой, — струится вверх, чтобы
Казалось, будто
Рука оседает и падает мимо ещё не остывшего стакана.
Жара проникает сквозь тонкие стены вагона, словно незваный гость, просачиваясь в каждую щель, в каждый вдох. Она не просто ощущается, она становится частью пространства, вязкой, осязаемой субстанцией, которая давит на лёгкие и замедляет ход мыслей. Каждый вздох – это усилие, каждый взгляд – борьба с наступающей сонливостью. В воздухе висит запах пыли, раскалённого металла и чего-то неуловимо тревожного, как предчувствие надвигающейся грозы, которая, впрочем, кажется столь же маловероятной, сколь и долгожданной.
Пассажиры, эти путники, застигнутые врасплох летним пеклом, превратились в безликую массу, чьи индивидуальные черты стёрты жаром. Их лица, некогда полные жизни и решимости, теперь расплываются в едином выражении изнеможения. Каждое движение даётся с трудом, каждое слово кажется непосильным бременем. Они словно погружены в некий общий транс, где реальность искажается, а время растягивается до бесконечности.
Эта тягучая медлительность поезда, этот неумолимый подъём на холм, становится метафорой самого состояния. Это не просто путешествие, это погружение в некую экзистенциальную стагнацию, где движение вперед лишь иллюзия, а истинное состояние – это застывшая, изнуряющая пауза. Поезд, казалось бы, движется, но ощущение такое, будто сам мир вокруг него замер, застыл в ожидании чего-то, что никогда не наступит.
Даже природа вокруг, обычно символизирующая свободу и обновление, здесь предстаёт в ином свете. Скрюченная зноем растительность, её белесоватая, узловатая поросль, словно отражает внутреннее состояние человека. Она борется за выживание, измученная, но не сломленная, демонстрируя свою «недостойную зримость» — ту упорную, но неприглядную жизнь, которая продолжает существовать даже в самых неблагоприятных условиях.
И в этом бездействии, в этой кажущейся безнадёжности, проявляется некая иная, более глубокая форма жизни. Пар, поднимающийся от стакана, который так и не был поднят, недвижные пальцы, замершие в жесте, — всё это создаёт ощущение застывшего мгновения, но в то же время намекает на скрытую энергию, на потенциал, который ещё не реализован. Это не просто лето, это состояние души, застывшее в ожидании перемен, но пока обречённое на эту тягучую, изнуряющую тяжесть.
Шамшад Абдуллаев.