Будка телефонная полна привидениями
Сталин разливает вкусный прохладный чай, его рука, будто высеченная из мрамора, плавно наклоняет серебряный чайник, пар поднимается легкой дымкой, окутывая пространство незримым ароматом. Чай, кажется, не простой, а с какими-то неведомыми травами, придающими ему особую терпкость и освежающий эффект, как глоток чистого горного воздуха.
Сталин II играет на флейте, мелодия его льется тонкой, серебристой нитью, пронизывая воздух, словно солнечный луч, пробившийся сквозь густую листву. Звуки флейты то взлетают до небес, то опускаются до самых глубин души, вызывая то светлую грусть, то необъяснимую радость. Его пальцы порхают по отверстиям инструмента с невиданной легкостью, рождая музыку, которая, кажется, вечна.
Федин углубился в чтение бумаги из-под папирос, его лицо освещено тусклым светом, исходящим от старой лампы. Он шевелит губами, будто произносит слова про себя, в его глазах отражается какая-то давняя, забытая история. Бумага, пожелтевшая от времени, хранит в себе отпечатки прошлого, и Федин, как археолог, пытается расшифровать эти тайны. Возможно, это стихи, а может быть, обрывки писем, написанных рукой, которой уже давно нет.
Графиня в покрытом крупными кленовыми листьями макинтоше закусывает труху от морских бочек абрикосами и вспоминает Верджинию По. Ее макинтош, цвета осенней листвы, украшен крупными, резными кленовыми листьями, каждый из которых, кажется, хранит в себе шелест ветра и запах сырой земли. Она держит в тонких пальцах сушеный абрикос, его сладкий вкус смешивается с терпкой горечью воспоминаний. Верджиния По – имя, звучащее как эхо из прошлого, как шепот призрака. Графиня, погруженная в свои мысли, видит перед собой ее лицо, ее глаза, полные печали и страсти.
В косых лучах солнца как-то членораздельно и ясно стоят капуцыны. Их силуэты, четкие и отчетливые, вырисовываются на фоне золотистого света, словно нарисованные рукой мастера. Каждый из них – отдельная история, отдельная жизнь, застывшая в моменте. Их позы выразительны, их взгляды устремлены куда-то вдаль, за пределы этой телефонной будки, за пределы времени.
Хлопнешь дверью в такой будки на Проспекте Мира –
- сразу снег на тебя повалит вяленый,
- водоросли войлочные затмят белый свет,
- детским кубарем прорежется сердце.
Это не просто снег, а снег, словно высушенный на солнце, с привкусом моря и соли. Водоросли, мягкие и податливые, как войлок, окутывают, словно туман, лишая зрения, погружая в ирреальный мир. И тогда, в этой темноте, в этом забытьи, сердце, еще не знающее горечи, прорывается наружу, как детский кубарь, стремительно вращаясь и теряя ориентиры, но не теряя своей чистоты и наивности. Это мгновение абсолютной искренности, когда все маски сброшены, и душа обнажена перед лицом вечности.
Михаил Щербина.