Неизвестные лица на фотографиях: загадка Андрея Монастырского
Вот они висят на стене, красиво вправленные
в прямоугольник, никому не известные люди.
Они не смотрят на нас наподобие вождей, не вызывают трепета или восторга, присущего портретам знаменитостей или исторических личностей.
У них есть своя большая комната с
роскошной хрустальной люстрой, удобными
мягкими диванами. Представляется, что обстановка располагает к неспешным беседам, к интеллектуальному досугу.
Они увлечены общим разговором и внимательно
слушают друг друга. В их позах, в выражении лиц, даже в мельчайших деталях одежды чувствуется глубина мысли, взаимное уважение и интерес. Возможно, обсуждаются идеи, которые нам не доступны, или просто ведется непринужденный обмен мнениями, наполненный смыслом для них.
Может быть, все они уже давно умерли, оставив после себя лишь эти застывшие мгновения, запечатленные на бумаге. Их эпоха прошла, их голоса умолкли.
А может быть, они где-нибудь еще сидят,
еще продолжают свою свободную, неизвестную
нам жизнь, полную чарующих, понятных им
звуков. Эта мысль придает фотографиям особую мистическую ауру, стирая грань между прошлым и настоящим, между реальностью и воображением.
***
В большой комнате, на стене висит фотография —
групповой, документальный снимок
мужчин и женщин в непринужденных позах: кто сидит, кто ходит по комнате, кто стоит, облокотившись о рояль. Атмосфера на фото кажется живой, естественной, лишенной постановочной искусственности. Люди расслаблены, их жесты и выражения лиц свидетельствуют о том, что они находятся в своей привычной среде, возможно, на каком-то мероприятии или просто в кругу близких.
Кабаков и Сапгир смотрят на фотографию
и думают про себя «Черт, кто же это такие —
ни одного знакомого лица, может быть,
иностранцы?». Их недоумение подчеркивает анонимность изображенных, их отстраненность от привычного круга общения. Возможно, это художники, привыкшие видеть в произведениях искусства отражение собственного мира или мира своих современников.
***
На другой стене в другом доме висит
еще одна фотография, тоже документальная,
но получилось так, что многие повернулись
спиной к объективу, и вышло
странно — почти одни спины. Этот эффект добавляет снимку загадочности и даже некоторой тревожности. Зритель лишен возможности увидеть лица, узнать эмоции, установить связь с персонажами. Остается лишь догадываться, что происходит, какие мысли или чувства скрываются за этими повернутыми спинами.
Пивоваров и Янкилевский разглядывают
фотографию и стараются хоть кого-нибудь
узнать по спине:
«По-моему, вон тот, в клетчатом, — Булатов», — гадает Пивоваров. Попытка идентификации по таким незначительным деталям, как рисунок ткани, говорит о том, насколько сильно они хотят найти хоть какую-то точку опоры, хоть кого-то из своего круга.
«А этот в котелке — Васильев», — гадает
Янкилевский,
но потом, как будто услышав, как кто-то
зовет их, они поворачиваются спиной
к фотографии и уходят неизвестно
куда в разные стороны. Этот момент символизирует их отказ от дальнейших попыток, их растворение в неизвестности, подобно тем, кто изображен на фото.
***
Есть целый дом, гигантский особняк,
все стены которого завешаны групповыми
документальными фотографиями людей во
весь рост и разговаривающих друг с
другом. Это место становится настоящим лабиринтом из лиц и фигур, где каждый снимок — это отдельная история, недосказанная и ускользающая.
Можно ходить часами по странному музею
и не найти на этих до ужаса реальных
фотографиях ни одного знакомого лица. Реальность изображений парадоксальным образом усиливает чувство отчуждения.
Но до чего же они хороши — эти дамы и
господа!
До чего лица их полны духовным светом, как много там цветов и дорогого шелка!
Даже не зная имен, можно почувствовать их внутреннюю красоту, их благородство, их утонченность. Образы эти словно излучают особую энергию, которая притягивает и завораживает.
Ах, как милы они нашему сердцу — эти
ускользнувшие от нас призраки с
незнакомыми именами. Они становятся частью нашего коллективного бессознательного, символами ушедших эпох и нераскрытых судеб, вызывая легкую грусть и ностальгию по чему-то неуловимому и прекрасному.
Андрей Монастырский.