ОГЛУШЕНЫ И ЗРИМЫ

мы были липкими и сонными
когда
облава началась
и огнемёты
пощёлкивали запахом костра
конечно, неземного
ну чего вы

мы это кто
и мы когда
а, ну тогда, когда мы заметали
дорожки пиршества
сначала убирали
ошмётки с пола
а потом друг друга
слюной немного тоже
очищали
словно после долгого, изнуряющего празднества, когда остатки еды и вина размазаны по полу, а тела, изнеможенные, ищут утешения в близости, пусть даже такой небрежной и облизывающей. Это было не просто очищение, а скорее ритуальное поглощение, попытка переварить остатки пережитого, стереть следы совместного безумия.

мы это кто, не говорите «мы»
пожалуйста, мы просто голодны
но вот мы снова здесь сказали «мы»
пока преследует наш слух питьё воды —
нежнейший самый и кошмарный гул
когда не выпускаешь нож из губ
который и кормил, и согревал
но только тяжесть горла не унял
но только кожа липнет к небесам
и очень вкусно падать —
жрите нас

но только не совсем и по чуть-чуть
никто не хочет в глотке помирать
как охреневший от звучанья звук
в заткнувшейся и замершей стране
в которую скатились мы зачем-то
по долгой-долгой ниточке харчка

тогда давайте просто не звучать

давайте просто выйдем помолчим
давайте вот позырим потрепещем
давайте вот поверим посидим
давайте полиняем и вздохнём
давайте согласимся услужить
и целовать, как холодом рука
и отрывать себя от потолка
и друг от друга —
соль с хрустящим мясом

мы это мы, сожрите
но не сразу
а дайте напоследок повизжать
пока ещё боитесь
но смелее
всё лупите и лупите огнём

но мы и лёжа крыльями наружу
крючками тащены
корёжены стрельбой
вас мордами сканируем радушно
и снова в царствие зовём

Анна Гринка.

Этот призыв к поглощению, к полному уничтожению, пропитан одновременно отчаянием и странной, извращенной готовностью. «Жрите нас» – это не мольба о спасении, а скорее вызов, предложение себя на съедение, но с условием: «не совсем и по чуть-чуть». Это желание быть поглощенным, но не уничтоженным мгновенно, а растянуть процесс, дать себе возможность еще почувствовать, испытать последние мгновения существования, пусть и в такой чудовищной форме. Сравнение с «охреневшим от звучанья звуком» подчеркивает абсурдность и болезненность этого состояния, когда даже само существование становится пыткой. Страна, в которую они «скатились», – это, вероятно, метафора внутреннего мира, опустошенного и пришедшего в упадок, куда они попали «по долгой-долгой ниточке харчка», символизирующей что-то отвратительное, низменное, что привело их к этому состоянию.

Предложение «тогда давайте просто не звучать» – это попытка обрести хоть какой-то контроль над ситуацией, уйти от этого невыносимого звука, от этого внутреннего шума, который преследует. Молчание, созерцание, вера, отдых – всё это становится способом избежать дальнейшего разрушения, попыткой сохранить остатки себя. «Полинять и вздохнуть» – это образ избавления от старой, ненужной оболочки, от всего, что накопилось за время пиршества и последующего опустошения. Желание «услужить» и «целовать, как холодом рука» говорит о готовности подчиниться, принять новую реальность, даже если она будет холодной и отстраненной. Отрыв «от потолка» и «друг от друга» символизирует освобождение от прежних связей, от прежнего «мы», которое теперь становится лишь призраком.

И снова звучит призыв: «мы это мы, сожрите, но не сразу». Теперь в этом призыве больше вызова, чем отчаяния. «Дайте напоследок повизжать» – это последнее проявление жизни, сопротивление, крик перед окончательным исчезновением. Они готовы быть съеденными, но хотят сделать это зрелищно, страстно. Страх противника, который еще не полностью утрачен, становится стимулом для более смелой агрессии: «всё лупите и лупите огнём».

Но даже в этом состоянии, «лёжа крыльями наружу», будучи «крючками тащены» и «корёжены стрельбой», они не теряют своей сути. Их «морды» сканируют противника «радушно», что является последним, извращенным проявлением гостеприимства, приглашением в их собственный, пусть и разрушенный, мир. И это приглашение – «снова в царствие зовём» – звучит как финальный, парадоксальный акт власти, предложение разделить их участь, принять их «царствие» – царство опустошения, боли и странной, извращенной красоты.