Анализ стихотворения Осипа Мандельштама о Франсуа Вийоне

Чтоб, приятель и ветра и капель,
Сохранил их песчаник внутри,
Нацарапали множество цапель
И бутылок в бутылках зари.

Эти образы, словно высеченные на камне, хранят в себе отголоски прошлого, символизируя попытку запечатлеть мимолетное, сохранить хрупкое от разрушительного воздействия времени. Цапли, с их грациозной, но в то же время настороженной позой, могут олицетворять бдительность, готовность к взлету, к преодолению. А «бутылки в бутылках зари» – это метафора, намекающая на заключенное в себе время, на рассветы, которые уже прошли, но остались запечатленными, подобно вину в сосуде, сохраняющему свой аромат и вкус сквозь века. Эти строки задают тон всему стихотворению, погружая читателя в атмосферу размышлений о вечности и мимолетности, о попытках человека оставить свой след в этом мире.

Украшался отборной собачиной
Египтян государственный стыд,
Мертвецов наделял всякой всячиной
И торчит пустячком пирамид.

Здесь Мандельштам обращается к образам Древнего Египта, но не к его величественным достижениям, а скорее к тем сторонам, которые могут показаться странными, даже абсурдными с современной точки зрения. «Отборная собачина» – это, возможно, намек на почитание священных животных, на их роль в загробной жизни, которая для нас может выглядеть экзотично и даже несколько комично. «Государственный стыд» – это сильное выражение, намекающее на некую скрытую, но ощутимую проблему в египетском обществе, которая, возможно, была связана с их погребальными обрядами или с их отношением к смерти. «Мертвецов наделял всякой всячиной» – это образ, подчеркивающий изобилие погребальных даров, стремление обеспечить умерших всем необходимым в потустороннем мире, но также и некоторую хаотичность, избыточность этих приготовлений. А «пустячком пирамид» – это саркастическое замечание, которое обесценивает грандиозность пирамид, показывая их как нечто незначительное в масштабах вечности или в сравнении с истинными ценностями.

То ли дело любимец мой кровный,
Утешительно-грешный певец, —
Еще слышен твой скрежет зубовный,
Беззаботного права истец…

Переход к Франсуа Виллону – это резкая смена настроения и тематики. Виллон – «любимец кровный», то есть близкий, родной по духу. Он «утешительно-грешный певец» – это парадокс, который сразу же привлекает внимание. Грешник, но утешительный. Его грехи, видимо, не отталкивают, а, наоборот, делают его ближе и понятнее. «Скрежет зубовный» – это образ, который может вызывать разные ассоциации: гнев, отчаяние, борьбу. Но в контексте Виллона это, скорее всего, отражение его бурной, полной лишений и борьбы жизни. Он «истец беззаботного права» – это тоже парадоксальное определение. Истец – тот, кто требует, кто защищает свои права. А «беззаботное право» – это, возможно, право жить полной жизнью, право на радость, даже если это право не признается обществом или судьбой.

Размотавший на два завещанья
Слабовольных имуществ клубок
И в прощанье отдав, в верещанье
Мир, который как череп глубок;

Эти строки описывают, как Виллон распорядился своей жизнью и своим творчеством. «Размотавший на два завещанья слабовольных имуществ клубок» – это, вероятно, намек на его неустроенную жизнь, на то, что он, возможно, растратил или потерял все, что имел, и оставил после себя лишь нечто неопределенное, «слабовольное». «Два завещанья» могут символизировать его два периода творчества или два аспекта его личности. «Отдав, в верещанье, мир, который как череп глубок» – это очень сильный образ. «Верещанье» – это крик, стон, отчаяние. Мир, который он отдал, глубок, как череп. Череп – символ смерти, но также и мудрости, знания. Возможно, он отдал миру свои страдания, свою боль, но в этой боли была и глубокая истина, и мудрость, прозрение.

Рядом с готикой жил озоруючи
И плевал на паучьи права
Наглый школьник и ангел ворующий,
Несравненный Виллон Франсуа.

Здесь Мандельштам рисует яркий портрет Виллона. Он жил «рядом с готикой», то есть в ту эпоху, когда готическая архитектура и мировоззрение были актуальны, но он сам был далек от ее строгих форм и правил. «Озоруючи» – это, возможно, отсылает к его буйному, бесшабашному образу жизни. «Плевал на паучьи права» – «паучьи права» – это, скорее всего, метафора для мелких, запутанных правил, для сетевых интриг, от которых Виллон был далек. Он был «наглым школьником» – дерзким, не боящимся нарушать установленные порядки, но в то же время учившимся жизни на своих ошибках. И «ангелом ворующим» – это еще один парадокс. Ангел – существо небесное, чистое. Ворующий – грешник. Возможно, он «воровал» вдохновение, красоту, идеи, но делал это с ангельской легкостью или с целью создания чего-то прекрасного. «Несравненный Виллон Франсуа» – это высшая оценка, подчеркивающая его уникальность.

Он разбойник небесного клира,
Рядом с ним не зазорно сидеть:
И пред самой кончиною мира
Будут жаворонки звенеть.

«Разбойник небесного клира» – это образ, продолжающий линию «ангела ворующего». Виллон, как бы он ни грешил, каким бы он ни был бунтарем, все равно принадлежит к высшему, духовному миру. Его «разбойничество» – это, скорее, бунт против земных устоев, а не против божественных законов. «Рядом с ним не зазорно сидеть» – это говорит о том, что, несмотря на его грехи и пороки, в его личности есть нечто привлекательное, что-то, что вызывает уважение и даже восхищение. Мандельштам утверждает, что близость к такому человеку, как Виллон, не постыдна. И финальная строка: «И пред самой кончиною мира будут жаворонки звенеть» – это утверждение вечной жизни, красоты и надежды. Даже перед лицом конца света, перед лицом абсолютной гибели, будут звучать голоса природы, будут петь жаворонки, символизируя неугасимость жизни, ее способность возрождаться и продолжаться. Это гимн жизни, который звучит даже в самых мрачных предчувствиях.

Осип Мандельштам.