СКОРО В НОЯБРЕ ВЫСТРЕЛ
я был знаком с палачом
когда-то его официальная должность
в местной исправительной колонии
красивый подтянутый старик
с каким-то перевёрнутым достоинством
глядящий поверх голов
в маленьком городе его знали все
никто не здоровался
прозрачное звеняще-осеннее одиночество
дождя
приставленного к затылку снега
Андрей Сен-Сеньков.
СКОРО В НОЯБРЕ ВЫСТРЕЛ
я был знаком с палачом
когда-то его официальная должность
в местной исправительной колонии
красивый подтянутый старик
с каким-то перевёрнутым достоинством
глядящий поверх голов
в маленьком городе его знали все
никто не здоровался
прозрачное звеняще-осеннее одиночество
дождя
приставленного к затылку снега
Андрей Сен-Сеньков.
Он не был монстром из кошмаров, не носил черную маску и не ходил с окровавленным топором. Напротив, он был олицетворением тихой, будничной жестокости, которая пронизывала само существование этого места. Его руки, привыкшие к тяжелым, но точным движениям, могли как затянуть петлю, так и вытереть пыль с фотографии внучки. Эта двойственность, эта способность жить параллельными жизнями, не пересекаясь, и создавала в нем ту особую, пугающую ауру.
Его дом стоял на окраине, там, где городские огни тускнели, уступая место непроглядной темноте. За высоким забором, за которым, по слухам, царил идеальный порядок, он проводил свои вечера. Соседи, даже те, кто жил в паре домов от него, старались не пересекаться взглядами. Не потому, что боялись его, а скорее потому, что само его присутствие напоминало им о чем-то неприглядном, о той грани, которая отделяет обычную жизнь от той, что скрыта за стенами тюрьмы.
Он часто сидел на скамейке у колонии, наблюдая за проходящими мимо. Не для того, чтобы поймать кого-то, не для того, чтобы вынести приговор. Просто наблюдал. Его взгляд, казалось, проникал сквозь одежду, сквозь кожу, сквозь ложь, обнажая истинную суть человека. И в этом взгляде не было осуждения, только холодное, отстраненное знание. Знание того, как легко сломать, как просто уничтожить.
Осенью, когда воздух становился резким и пронизывающим, а листья, словно последние вздохи, опадали с деревьев, его одиночество становилось особенно ощутимым. Дождь, казалось, прилипал к его лицу, смывая следы времени, но не оставляя следов раскаяния. А снег, который начинал сыпать, будто приставленный к затылку, намекал на неизбежность конца, на то, что даже самые темные дела рано или поздно будут погребены под белым саваном забвения. Он был частью этого города, частью его мрачной истории, и его присутствие, как невидимая рана, напоминало о том, что зло, даже в самой обыденной своей форме, всегда где-то рядом. Скоро, в ноябре, когда природа замирает в ожидании зимы, что-то должно было произойти. Выстрел, возможно. Или просто очередной рассвет, который он встретит в полном одиночестве, с тем же перевернутым достоинством, глядя поверх голов.