ПЛОТИНА

ни смотрители ягод, облыжною палкой стуча,
но с лицом палача, ни сходящие тоже с офенских
отпечатков жолнёры, ни дети с принто́м «диспансер»
на присолнье у шлюзов успенских, никто краснопёрый
не возник разметать наш projet для б.о. П. С.-Р.

Этот проект, казавшийся столь прочным, словно гранитная плита, был призван стать воплощением неких замыслов, которые, однако, так и остались неясными для большинства. «Б.о. П. С.-Р.» – аббревиатура, окутанная тайной, возможно, обозначающая нечто грандиозное, но для тех, кто оказался у подножия этой «плотины», лишь источник недоумения и тревоги. Не было ни мудрых старцев, ведущих за собой, ни грозных стражей порядка, ни даже наивных детей, чья простота могла бы смягчить суровость момента. Все, кто мог бы стать частью этого величественного замысла, оказались либо отстранены, либо не имели возможности понять его истинное значение.

птицы перебегали как гуки в орешнике, нас
обжигал телеграм, мы велись, и на каждую ферму
наживляли гремучую слизь, если это приказ,
как юдифь олоферну, как если бы это блистая
возносился дамаск, бесподобный, как двести шестая,
изнывая от вкрадчивых ласк

Телеграммы, подобные раскаленным стрелам, пронзали тишину, принося вести, которые заставляли нас двигаться, подчиняясь невидимой силе. Каждая ферма, каждый уголок нашей жизни становился мишенью, на которую насаживалась «гремучая слизь» – нечто ядовитое, разрушающее, но подаваемое как неизбежность, как приказ. Эта метафора, где «юдифь» символизирует решительное, но, возможно, обреченное действие, а «олоферн» – жертву, подчеркивает трагизм ситуации. Сравнение с «блистающим Дамаском», городом-символом величия и красоты, а также с «двести шестой» – возможно, номером поезда, символизирующим стремительное движение к неизвестности – создает контраст между желаемым и действительным. Чувствовалось, как эта навязанная воля, лишенная истинной любви, проникает в самую суть, изнуряя и опустошая.

лес наш, лес,
лёгкий вес, пока осень ещё высока,
превращенье песка, имена на клочках трибунала,
чешуя аммонала, мы шли и смыкались как раз,
и пустая река догоняла,
чтобы медиазона оплакала нас,
ОНК поклялась, активистка плакат сочиняла,
возгонялась мгновенно до плазмы стрекочущей власть,
и рвалась, и опять начинала

Наш лес, некогда символ жизни и свободы, теперь казался хрупким, легким, словно осенний лист, подвластный ветру. Он превращался в песок, в нечто неуловимое, исчезающее. Имена, которые когда-то звучали гордо, теперь были лишь на обрывках бумаги, словно приговоренные трибуналом. «Чешуя аммонала» – образ взрывчатки, символизирующий скрытую угрозу, готовую в любой момент разорвать ткань реальности. Мы двигались, сплетаясь в единое целое, но эта общность была вызвана не желанием, а необходимостью. Пустая река, символизирующая иссякшие надежды и утраченную жизненную силу, неумолимо преследовала нас. Медиазона, этот современный форум, где обсуждаются и осуждаются события, должна была стать свидетелем нашей трагедии. Общественная наблюдательная комиссия (ОНК), призванная защищать права, «поклялась» действовать, а активистка, воплощая дух протеста, сочиняла плакат, стремясь донести правду до мира. Власть, подобно стрекозе, мгновенно возгонялась до состояния «плазмы», пульсирующей, но неустойчивой. Она рвалась, менялась, но в итоге лишь возвращалась к своим прежним, деструктивным действиям, замыкая порочный круг.

Дмитрий Гаричев.