ПО МНОГИМ ПРИЧИНАМ

На 30-м году своей жизни…

Из старого стихотворения

На 59-м году с сигаретой во рту,
еще боле плешивый вновь оказался на пороге двери
лицом к заходящему февральскому солнцу,
за которым собачья звезда на ветру нежно скреблась
в предчувствие ночи,
и множество теснилось предметов,
и каждый был дольше, чем глазу ресница,
а также сияло
стесненье имен, в разлученье
которых взор проникнуть не в силах, –
да и не нужно, – вне очертаний маятник вещи,
перешивающий память. Эта вещь, возможно, часы, чьи стрелки, замедлив ход, отражают тягучую, как смола, полночь, или старый альбом с потускневшими фотографиями, где лица близких, когда-то такие живые, теперь лишь тени, растворяющиеся в дымке времени. Каждый предмет, подобно обрывкам забытых снов, несет в себе отпечаток былых мгновений, создавая сложный, многослойный узор воспоминаний.

Однако солнце слабело и его умаление
раздвигало пределы прорех.
Желтые лампы тлели навылет, и птицы с улыбками
падали в стекла. Но звук отставал,
а потом его было не слышно. Хлопок.
Этот хлопок, возможно, звук закрывающейся двери, или же треск лопнувшей струны, символизирующий внезапный конец чего-то важного, что так и не получило своего завершения. И дело даже не в этом, не в повтореньи того,
что известно; возможно в короткой догадке о том,
что пятьдесят девять лет уместилось
в несколько строк, на дне которых мерцает
проточная пряжа. Проточная пряжа, подобно нити Ариадны, ведущей сквозь лабиринт жизни, или же тонкой паутине, сотканной из упущенных возможностей и недосказанных слов.

(жижа прозрачности и прощения;
перечисления достигнешь конца, достигнешь бессмертия,
воск в верху глаза под веком, конъюнктивит,
кипарисы, даты прощания), –
этот список, подобный эпитафии, наполнен образами, вызывающими одновременно боль и смирение. Конъюнктивит, как метафора затуманенного зрения, неспособного разглядеть истину, кипарисы, как символ скорби и вечности, даты прощания, как болезненные зарубки на теле времени. Приумножение строк – сколько теперь? –
не прибавят ни слова
даже к первому слогу, не упоминая о выдохе.
Иней ярче наощупь. Терять нечего, –
разве что снег во рту – поэтому не о чем говорить.
Снег во рту, тающий, как быстротечные радости, оставляющий лишь привкус холодного разочарования. А потому все как надо. О дальнейшем нет смысла.
По многим причинам. И не спрашивай, пожалуйста,
куда переехал, что взял с собой,
кому пишу письма, каким уловкам отдаю предпочтение…
мир настолько просторно сквозит,
что в нем нет ни места, ни смерти.
Отсутствие места и смерти здесь, в этом безграничном пространстве, становится символом полного освобождения от земных привязанностей и ограничений, где душа, наконец, обретает подлинную свободу.

Аркадий Драгомощенко.