По фейсбукам взрывы лежат ковром

по фейсбукам взрывы лежат ковром
комментаторы ищут оффлайн с топором

нам безбольного выпить чего-нибудь
от бейсбольной битвы уличной улизнуть

от дубинки чёрной и чёрной февральской мглы
где в две стороны сверху ищут тебя орлы

да не видь меня сила с башни съезжая царя
отпусти меня прошлое, вынь семена репья

мы уже не внутри — но даже с моей стороны
нету места свободного от этой метровой волны

намывающей с вечера чёрные тонны со дна
где исчезла лодка и родина в ней видна

Константин Рубахин.

по фейсбукам взрывы лежат ковром
комментаторы ищут оффлайн с топором.
Словно дикие псы, что рвут на части добычу,
их слова – куски ярости, злобы, приличий
не знающие. Лавина мнений, что сносит
разум, оставляя лишь пепел, что носит
ветер переменчивый. Каждый кричит,
будто знает истину, будто в ней он зрит
единственный путь. Но это лишь шум,
бесконечный гомон, что в сердце, как глум
разливается.

нам безбольного выпить чего-нибудь
от бейсбольной битвы уличной улизнуть.
Где мяч – это бомба, а бита – клинок,
где каждый удар – это судьбы поток,
что может сломать, растоптать, уничтожить.
И мы, словно тени, пытаемся множить
свои шаги в сторону, подальше от боли,
от этой игры, где правят лишь воля
и грубая сила. Где нет ни имён,
лишь страх, что сковал, и проклятый закон
выживания.

от дубинки чёрной и чёрной февральской мглы,
где в две стороны сверху ищут тебя орлы.
Небесные хищники, что зорко следят,
готовые в миг разорвать, словно яд,
что впрыснут в систему. И ты – лишь добыча,
что мечется в клетке, пытаясь привычно
найти выход, спасение. Но стены
несутся к тебе, и сомнения, плены
разума, сковывают. И каждый твой вздох
становится эхом, что вторит им впрок,
их жажде у власти, их власти над жизнью,
над волей, над верой, над вечной отчизной.

да не видь меня сила с башни съезжая царя,
отпусти меня прошлое, вынь семена репья.
Пусть корни свои, что впились в мою плоть,
ослабнут, отпустят, дадут мне взрастить
что-то новое, светлое. Пусть эта земля,
что стала мне клеткой, теперь, как поля
свободы, раскроется. Пусть воздух, что пью,
наполнится силой, отбросит мою
усталость, сомнения. Пусть крылья мои
раскроются ввысь, прочь от этой тюрьмы,
что я сам себе строил, из страха и лжи,
из боли и гнева, из вечной нужды.

мы уже не внутри — но даже с моей стороны
нету места свободного от этой метровой волны,
что катится, сметая, круша, поглощая,
и мир, что казался таким, вдруг теряя
свои очертанья, плывёт, как в тумане.
И волны всё выше, всё ближе, в обмане
запутаны души, что ищут причал.
Но нет его, нет. Лишь шторма накал,
что бьётся о берег, как сердце больное.
И каждый удар – это крик, что не скроет
отчаянья, боли, потери всего.
И хочется крикнуть: «Остановись! Что?
Зачем? Почему?» Но лишь эхо в ответ,
лишь пена морская, лишь горький рассвет.

намывающей с вечера чёрные тонны со дна,
где исчезла лодка и родина в ней видна.
Не лодка, а призрак, что тает во мгле,
не родина, а мираж на земле,
что стала чужой. И мы – корабли
без парусов, без руля, вдали
от берега жизни. И каждый рассвет
несёт лишь тоску, лишь холодный привет
от мира, что стал нам враждебен и пуст.
И лишь в глубине, где затих ещё хруст
надежды, осталась искра, что горит,
и шепчет: «Не сдавайся», и верит, и ждёт,
когда эта буря утихнет, когда
вернётся то, что потеряно навсегда.

Константин Рубахин.