Поэзия Григория Стариковского: Молчание у озера
Я хотел бы смотреть на озеро и молчать,
розовой кровью цветения заживо явь лечить,
я хотел бы вообще забыть свою дуру-речь,
отвернуться в сторону, оцифроваться в ночь,
из голодного озера вычерпать витражи
черных снимков, настоянных на золе,
где навылет сквозят картавые гаражи,
я хотел бы спрятаться за глаза
того, кто вышел за хлебом и прилип к земле.
Григорий Стариковский.
Я хотел бы смотреть на озеро и молчать,
розовой кровью цветения заживо явь лечить,
я хотел бы вообще забыть свою дуру-речь,
отвернуться в сторону, оцифроваться в ночь,
из голодного озера вычерпать витражи
черных снимков, настоянных на золе,
где навылет сквозят картавые гаражи,
я хотел бы спрятаться за глаза
того, кто вышел за хлебом и прилип к земле.
Забыть, как слова, словно птицы, бьются в клетке груди,
и каждая – раненая, и каждая – без сил.
Оставить их там, в этой странной, немой глуши,
где лишь шорох ветра, что травы колышет, застыл.
Не говорить, не кричать, не шептать, не просить,
просто впитывать тишину, как губка вбирает влагу.
И в этой тишине, может быть, вновь обрести
ту утраченную чистоту, ту первозданную сагу.
Уйти от шума городов, от суеты бегущей,
от лиц, что мелькают, как тени в полумгле.
Ища в глазах другого, такую правду жгучую,
что заставляет сердце биться, как птица в петле.
Но не в петле отчаяния, а от страсти к жизни,
от жажды понять, от боли, что делает сильней.
Спрятаться в этой боли, в этой тихой тризне
по миру, что мог бы быть, но не стал, увы, моей.
И озеро – оно как зеркало, в котором отражен
мир, искаженный, словно в кривом стекле.
Но в его глубине, в его темных глубинах, где сон
уже кажется явью, я ищу свой предел.
Вычерпать эти снимки, эти черные следы
прошлого, что гнетет, что давит своей тяжестью.
Настоянные на золе, они хранят следы беды,
но и надежду на то, что все пройдет со скоростью.
Скоростью света, что пронзает тьму,
скоростью мысли, что уносит вдаль.
Оцифроваться в ночь, чтобы стать ничему,
чтобы стать ничем, чтобы растворить печаль.
И в этом растворении, в этом полном забвении,
найти себя вновь, перерожденным, легким, как дым.
Спрятаться в глазах, в этом немом откровении,
того, кто за хлебом вышел, и стал вдруг недвижим.
И в этом застывшем миге, в этой вечной картине,
увидеть отражение своей собственной души,
и понять, что даже в боли, даже в этой кручине,
есть красота, что может явь заживо лечить.
Григорий Стариковский.