Запах пиццы и грязной одежды в метро
запах пиццы и грязной одежды в метро
из запястья чужого — облако пара
воду и воздух добыли мы из других
выманив лишнее
из расстояния между эритроцитами
запах железа чуть тёплый, пока
под ногтями уже холодеет
кусочек благодарной ДНК
не доеду ни до каких сокольников
смотрю, мне сказали: «смотри»
как сомкнулись друг на друге порезы
как пьющие или цветущие рты
смущённо ножи переглянулись
краснея всё больше
как школьники
Анна Гринка.
запах пиццы и грязной одежды в метро
из запястья чужого — облако пара
воду и воздух добыли мы из других
выманив лишнее
из расстояния между эритроцитами
запах железа чуть тёплый, пока
под ногтями уже холодеет
кусочек благодарной ДНК
не доеду ни до каких сокольников
смотрю, мне сказали: «смотри»
как сомкнулись друг на друге порезы
как пьющие или цветущие рты
смущённо ножи переглянулись
краснея всё больше
как школьники
И этот запах, стойкий, въедливый, смешивается с чем-то ещё, неуловимым, но знакомым. Возможно, это запах усталости, той самой, что накапливается в тесных вагонах, когда каждый пассажир уносит в себе груз своих забот, своих невысказанных желаний, своей тихой борьбы. А может, это аромат жизни, бурлящей и кипящей, переплетенной с чем-то более мрачным, чем просто пыль и дорожная грязь.
И вот, в этом сплетении запахов, рождается образ. Не просто облако пара, но дыхание чужой жизни, вырвавшееся из-под кожи, из-под тонкой пленки, скрывающей бурлящую кровь. Это не просто жидкость, это эссенция, сконцентрированная энергия, добытая не из земли и не из небес, а из самой сути бытия. Мы, словно алхимики, извлекаем ценное из недр, из пространства, которое кажется пустым, но на самом деле наполнено смыслом. Расстояние между эритроцитами – это не пустота, это поле возможностей, где кроется тайна жизни, ее дыхание, ее тепло.
Железо. Вот он, этот знакомый, почти родной запах. Тепло, которое ещё не успело остыть, словно последний отблеск уходящего дня, или воспоминание о чём-то важном, что ещё живо в нас. Но под ногтями – холод. Контраст, который подчеркивает хрупкость бытия, его бренность. Этот кусочек благодарной ДНК, зацепившийся за наши пальцы, – это не просто генетический материал. Это символ связи, преемственности, того, что останется после нас, даже когда тепло иссякнет, а запах железа улетучится. Это отпечаток жизни, который мы невольно уносим с собой.
Сокольники – это, возможно, метафора цели, места, куда стремишься, но которое кажется недостижимым. Поезд, несущий тебя сквозь город, сквозь ночь, но не к желанному пункту назначения. Вместо этого – приказ: «смотри». И ты смотришь. Смотришь на мир, который вокруг тебя, на людей, на их жизни, на их раны. Раны, которые сомкнулись, как порезы, заживающие, но оставляющие шрамы. Или, наоборот, открытые, как рты, жаждущие чего-то – то ли воды, то ли слова, то ли просто жизни. Они пьют, цветут, живут, несмотря ни на что.
И в этой картине, столь откровенной и пронзительной, ножи – инструменты, которые могли бы причинить боль, но теперь кажутся смущенными. Они переглядываются, как дети, пойманные на шалости. Краснеют, как школьники, испытывающие стыд. Этот образ – удивительный, наполненный двойственностью. Он говорит о том, что даже самые острые, самые опасные вещи в мире могут быть уязвимы, могут испытывать неловкость, могут быть частью общего, человеческого переживания. Это мир, где даже орудия страдания могут чувствовать, где боль и жизнь переплетаются в единый, сложный узор.
Анна Гринка.