Преображение Мити

У Мити были мама и двое глухонемых слуг; в саду жили зубры, косули, бобры, рябчики, иволги; мама читала Библию, Митя боялся маминых книг; в девять лет он убежал с мальчиками играть в бабки.

Мама, женщина суровая и набожная, проводила дни в молитвах и чтении Священного Писания. Её голос, низкий и монотонный, наполнял дом, но для Мити он звучал как зловещий шепот, предвещающий неведомые страхи. Книги, с их ветхими страницами и мрачными гравюрами, казались ему порталами в мир, полный демонов и наказаний, от которых он инстинктивно отворачивался. Слуги, их молчание было немой преградой, только усиливало ощущение замкнутости и таинственности, окутывавшее дом. В саду, где мирно паслись косули и бобры, где мелькали крылья иволг и токовались рябчики, Митя находил утешение, но и там, среди зелени, иногда мелькали тени, которые он не мог объяснить.

У церкви сидели нищие — обрубки и обрывки, ожоги и плохо пахло, в пыли купалась ворона. Мужики крестились, лошади фыркали, слиплись волосы. Митя сунул палец в рот и слушал — сплетничали про папу.

Однажды, привлеченный шумом и суетой, Митя оказался у церковных ворот. Это было зрелище, одновременно отталкивающее и завораживающее. Нищие, искалеченные жизнью, сидели, словно обломки человеческих тел, их раны источали неприятный запах, а в пыли, словно в первозданном хаосе, ворона находила себе пропитание. Мужчины, их лица были измождены, совершали механические движения, крестясь, а их лошади, нервно фыркая, казалось, тоже чувствовали напряжение этого места. Волосы, слипшиеся от пота и пыли, добавляли картине общей неприглядности. Митя, спрятавшись за колонной, втянул палец в рот, пытаясь понять обрывки разговоров, доносившихся до него. Он услышал слова, которые не мог полностью осмыслить, но чувствовал их вес — говорили о его отце.

Митя не понял про дыбу, зато понял про котёл и другое. Ещё Митя понял про две головы, копыта и асмодея, но не без оснований счёл преувеличенными эти сведения. Митя дошёл до двора, не вынимая пальца изо рта.

Слова, услышанные им, были полны намеков на грехи, наказания и нечто темное, связанное с его отцом. Он не уловил смысла термина «дыба», но образы котла, кипящего адским пламенем, и упоминания о существах с двумя головами и копытами, о демоне Асмодее, навязчиво врезались в его сознание. Эти сведения, хотя и пугали, казались ему чужими, вырванными из тех самых маминых книг, которые он так боялся. Он ощущал, что за этими страшными образами скрывается какая-то правда, но она была искажена, преувеличена, как будто сказанное было призвано не просветить, а запугать. Вернувшись во двор, Митя продолжал держать палец во рту, словно пытаясь удержать в себе эти новые, тревожные знания.

Кузнечным гвоздём он ткнул, как девчонка, в шею. Он побоялся в пузо и не знал, с какой стороны. К Мите прыжками приблизились ангелы с большими ушами. С ребёнком на руках они преодолели изрядное расстояние.

Внезапно, в порыве необъяснимого импульса, Митя схватил лежавший неподалеку кузнечный гвоздь. Его движения были порывистыми, неуверенными, как у испуганного ребенка. Он поднес гвоздь к своей шее, но остановился, боясь причинить себе настоящую боль. Мысль о том, чтобы ударить себя в живот, казалась ему еще более ужасной, и он совершенно не представлял, как это сделать. В этот момент, когда страх и отчаяние достигли своего пика, мир вокруг Мити преобразился. Появились существа, похожие на ангелов, но с необычайно большими ушами. Они двигались стремительно, словно прыгая, и их появление было неожиданным, но не пугающим. Один из них, бережно подхватив Митю на руки, словно хрупкое существо, преодолел огромное, невидимое расстояние.

Когда Митя очнулся, он был молодая женщина, латинская католичка, и говорил по-польски. На месте ран были соски и щупальца, оттуда текли мёд и масло. По углам сидели смирные ангелы. У них была своя хижина. В саду жили зубры, косули, бобры, рябчики, иволги.

Пробуждение было мягким, как погружение в теплый сон. Митя ощутил себя иначе, его тело изменилось, он стал молодой женщиной. В его сознании возникли новые знания: он был латинской католичкой, а его язык теперь был польским. Это было странное, но естественное преображение. На месте, где он хотел нанести себе рану, теперь виднелись нежные соски, а из них, вместо крови, текли сладкий мёд и благоуханное масло, символизируя исцеление и изобилие. В углах новой реальности, которую он теперь населял, сидели тихие, кроткие ангелы, каждый со своим скромным жилищем, их присутствие было успокаивающим и умиротворяющим. И снова, как в прежней жизни, в саду мирно жили зубры, косули, бобры, рябчики, иволги, напоминая о вечном цикле природы, который продолжался, несмотря на все метаморфозы.

Павел Гольдин.