Разговор на закате

монтекки и капулетти

синицы и воробьи

переходишь улицу

чьи вы чьи

да ни тех ни этих

словно два лагеря, два враждующих клана, чьи знамёна разлетаются на ветру, но чьи представители, оказавшись вне зоны видимости своих знамён, теряют свою принадлежность, растворяясь в общем потоке. здесь нет чётких границ, нет начертанных линий, разделяющих, а лишь случайное пересечение жизней, где каждый может оказаться «ни тех, ни этих», просто прохожим, не принадлежащим ни к одной из сторон, но наблюдающим их столкновение издалека.

голос железа в воздухе

слышу слышу

ворон жалеет ворона

ранен ранен

звук, пронзающий тишину, резкий, холодный, как удар сталью. это не просто звук, это крик боли, эхо древней вражды, которая, кажется, никогда не утихнет. ворон, символ мрака и предвестия, жалеет другого ворона, своего сородича, павшего от чужой руки. в этой жалости – вся трагедия их существования, замкнутого круга насилия и отчаяния. они бьются друг с другом, но в глубине души знают, что рана одного – это рана всех. это горечь обречённости, осознание того, что даже в самой жестокой борьбе остаётся место для сострадания, но оно бессильно перед неотвратимостью судьбы.

снег лежит на обочине леса не дышит

с завязанными руками

природа замерла, словно в ожидании приговора. белый саван снега покрывает землю, скрывая следы жизни, заглушая звуки. лес, обычно полный шелеста листьев и пения птиц, теперь молчит, погружённый в безмолвное оцепенение. он словно скован, обездвижен, его дыхание остановлено. «с завязанными руками» – метафора полного бессилия, невозможности сопротивляться. лес, как и вороны, как и люди, оказавшиеся между молотом и наковальней, не может ничего изменить. он лишь наблюдает, как разворачивается драма, как стихает жизнь, как всё вокруг погружается в холодное, безжизненное спокойствие. это картина застывшего времени, где прошлое утеряно, а будущее неопределенно, где остаётся лишь холодное, безмолвное существование.

Евгения Ульянкина.