Сцена из спектакля

Когда, бальзамируясь гримом, ты полуодетая
думаешь, как взорвать этот театр подпольный,
больше всего раздражает лампа дневного света
и самопал тяжёлый, почему-то двуствольный.

Плащ надеваешь военный — чтоб тебя не узнали —
палевый, с капюшоном, а нужно — обычный, чёрный,
скользнёт стеклянною глыбой удивление в зале:
нету тебя на сцене — это всего запрещённей!

Ты, словно призрак из прошлого, материализуешься в гримёрке, где воздух пропитан запахом пудры и разочарований. Каждый мазок кисти – это шаг к трансформации, к созданию образа, который должен потрясти до глубины души. Но мысли твои бунтуют, рвутся прочь из этой театральной клетки, жаждут чего-то настоящего, взрывного. Лампа дневного света, холодная и безжалостная, подчеркивает каждую морщинку, каждую тень сомнения на лице, становясь символом банальности, от которой ты так стремишься уйти. А самопал, этот тяжелый, двуствольный, кажется нелепым, но в то же время – единственным инструментом, способным разрушить эту иллюзию. Он – метафора твоего внутреннего бунта, твоей готовности к радикальным переменам.

Ты, словно опытный диверсант, примеряешь плащ. Палевый, с капюшоном – это попытка затеряться, стать невидимкой, уйти от пристальных взглядов. Но внутренне ты знаешь, что нужен обычный, черный – цвет тайны, цвет траура по утраченным возможностям. Этот контраст между желаемым и действительным, между маскировкой и истинным обликом, создает напряжение. Ты выходишь на сцену, но тебя нет. Это парадокс, который должен вызвать шок, недоумение. Отсутствие на сцене – это высшая форма присутствия, высшая форма протеста. Запрет, который ты сама себе накладываешь, становится самым сильным заявлением. Зритель, привыкший к предсказуемости, к четкой линии повествования, оказывается перед лицом пустоты, которая, как ни странно, оказывается более содержательной, чем любое слово.

Убитая шприцем в затылок, лежишь в хвощах заморозки —
играешь ты до бесчувствия! — и знаешь: твоя отвага
для подростков — снотворна, потому что нега —
первая бесконечность, как запах земли в причёске.

Твоя смерть на сцене – не конец, а лишь переход. Ледяной холод, хвощи, принесенные из реального, дикого мира, – все это создает атмосферу застывшего времени, момента, когда жизнь и смерть сливаются воедино. Играешь до бесчувствия – это значит, что ты отдаешь себя полностью, растворяешься в роли, теряя границы между собой и персонажем. Но в этой абсолютной отдаче кроется и парадокс: твоя отвага, твоя жертвенность, которая должна была бы вдохновить, оказывается снотворной для подростков. Им, погруженным в собственный мир грез и иллюзий, чужда эта реальность. Нега – это их стихия, их первая бесконечность, их убежище. Запах земли в причёске – это символ возвращения к истокам, к чему-то первобытному, природному, что так контрастирует с искусственным миром театра.

Актёры движутся дальше, будто твоя причуда
не от мира сего — так и должно быть в пьесе.
Твой голос целует с последних кресел пьянчуга,
отталкиваясь, взлетая, сыплясь, как снег на рельсы…

Алексей Парщиков.

Они продолжают играть, их движения отточены, их реплики выучены. Твоя «причуда» – твоя выходка, твоё нежелание играть по правилам – воспринимается ими как часть сценария, как ещё один эксцентричный ход пьесы. Это подчеркивает твою изоляцию, твою невозможность быть понятой в этом замкнутом мире. Но даже в своём «отсутствии» ты продолжаешь влиять. Твой голос, который, казалось бы, должен был замолкнуть навсегда, звучит из последних кресел, обращаясь к самому маргинальному зрителю – к пьянчуге. Этот голос – это последняя искра жизни, последний импульс, который пытается пробиться сквозь стены равнодушия. Он отталкивается от глубин отчаяния, взлетает к небесам надежды, и, наконец, сыпется, как снег на рельсы – тихо, незаметно, но оставляя свой след, свой отпечаток в этом холодном, безразличном мире. Твоя сцена – это вся жизнь, а зритель – это каждый, кто когда-либо чувствовал себя непонятым, одиноким, но продолжал искать свой путь, свой смысл, своё взрывное заявление.