Что и у тревоги, крадущей другого,
есть солнечная сторона,
что-то вроде тепла животного,
стерегущего край, щекочущий треск
раны, который и отрезает от впадины.
От окружающей спальный район
флоры падает тень,
и на книге «Об отдалении (От) отца»
остаются следы
от её скупого касания.
Тридцать шесть градусов,
будто перенесённых сюда
из-под кожных покровов,
чтобы вынести жар, избежать
метонимии, отсекающей тело —
от того, что распахнуто в вещи,
лежащие — там? В выгорающем
павильоне экстатики,
где мы недавно ещё находились.
Карина Лукьянова.
Что и у тревоги, крадущей другого,
есть солнечная сторона,
что-то вроде тепла животного,
стерегущего край, щекочущий треск
раны, который и отрезает от впадины.
От окружающей спальный район
флоры падает тень,
и на книге «Об отдалении (От) отца»
остаются следы
от её скупого касания.
Тридцать шесть градусов,
будто перенесённых сюда
из-под кожных покровов,
чтобы вынести жар, избежать
метонимии, отсекающей тело —
от того, что распахнуто в вещи,
лежащие — там? В выгорающем
павильоне экстатики,
где мы недавно ещё находились.
Эта солнечная сторона тревоги, словно тёплое дыхание ухаживающего существа, охраняет хрупкий баланс, не давая пропасти в бездне. Щекочущий треск раны, такой парадоксально живой, становится границей, отделяющей от пустоты, от той внутренней впадины, которая грозит поглотить. Флора спального района, будто застывшая в своём однообразии, отбрасывает тень, приглушая яркость, делая мир вокруг более тусклым, более далёким. И эта тень ложится на книгу, на размышления об отдалении, о разрыве с отцовской фигурой, оставляя на её страницах невидимые, но ощутимые следы — следы той скупости, той недосказанности, что пронизывает отношения. Тридцать шесть градусов — температура тела, знака жизни, но здесь она ощущается как перенесённая изнутри, как попытка вынести внешний жар, не раствориться в нём. Это попытка избежать метонимии, когда часть заменяет целое, когда отсекается тело, оставляя лишь намёк, лишь символ, лишая полноты бытия. Тело, которое распахнуто в вещи, в окружающий мир, но при этом остаётся как бы запертым, неспособным полностью слиться с ним. И эти вещи, эти объекты, лежащие где-то там, в выгорающем павильоне экстатики, где мы ещё недавно испытывали пик эмоций, восторг, почти трансцендентное состояние. Теперь же этот павильон выгорает, символизируя угасание, потерю той интенсивности, той яркости чувств. Тревога, таким образом, становится своеобразным маркером, указывающим на утраченное, на то, что было, но теперь лишь отбрасывает тень, оставляя следы на страницах книги, на коже, на самой ткани бытия. Этот жар, эти тридцать шесть градусов, — это не просто физическое ощущение, а метафора внутренней борьбы, попытка сохранить себя, своё тело, свою целостность перед лицом разрыва, перед лицом метонимического обеднения мира. Тревога, парадоксально, даёт нам почувствовать себя живыми, ощутить границы своего «я», даже когда эти границы размываются под влиянием внешних факторов или внутренних переживаний. Она становится тем животным, что стережёт, что бдит, не давая окончательно уйти в забвение.
Карина Лукьянова.