Голодный глоток нембутала
голодный глоток нембутала
кладбищенской глины разрез
нам только молвы не хватало
что данченко этот воскрес
он жил на асбестовой с дедом
где в марте платаны черны
неистовым занятый делом
моложе и лучше чем мы
строчил манифест на машинке
зимой из дурдома удрал
и умер почти по ошибке
за нас принимая удар
в начале пасхальной недели
был свет у наташки зажжен
к полуночи было виденье
к ней данченко в гости зашел
в нем не было смертной печали
когда они пили портвейн
пальто и худые перчатки
стихов непочатый портфель
мои же следы без просвета
кромешная ночь замела
в том городе с хордой проспекта
где данченко жив за меня
Алексей Цветков.
голодный глоток нембутала
кладбищенской глины разрез
нам только молвы не хватало
что данченко этот воскрес
он жил на асбестовой с дедом
где в марте платаны черны
неистовым занятый делом
моложе и лучше чем мы
строчил манифест на машинке
зимой из дурдома удрал
и умер почти по ошибке
за нас принимая удар
в начале пасхальной недели
был свет у наташки зажжен
к полуночи было виденье
к ней данченко в гости зашел
в нем не было смертной печали
когда они пили портвейн
пальто и худые перчатки
стихов непочатый портфель
мои же следы без просвета
кромешная ночь замела
в том городе с хордой проспекта
где данченко жив за меня
В этом городе, где воздух пропитан запахом пыли и надежд, где каждый закат кажется предвестником нового рассвета, а каждый рассвет – лишь отголоском прошедшей ночи, Данченко жил своей особенной жизнью. Он был не просто человеком, а скорее воплощением неукротимого духа, вечным бунтарем, чьи слова, подобно острым кинжалам, разили обыденность. Его квартира на асбестовой, место, где холодный мартовский ветер шептал сквозь голые ветви платанов, была его крепостью, его убежищем от мира, который он так страстно желал изменить.
Он не искал славы, не гнался за признанием. Его манифесты, рожденные в тишине зимней ночи, когда стены дурдома, казалось, сжимались в попытке удержать его, были криком души, призывом к пробуждению. Он умер, как и жил – непредсказуемо, почти случайно, словно приняв на себя удар, предназначенный другим. Возможно, это был удар судьбы, или же удар тех, кто боялся его силы, его слова, его неуемной энергии. Он ушел, но его призрак, его идеи, его стихи остались жить, подобно семенам, брошенным в плодородную почву.
И вот, в преддверии Пасхи, когда мир готовился к воскрешению, к новому началу, произошло нечто удивительное. В окне у Наташки, девушки, чья душа, казалось, была соткана из света и поэзии, зажегся огонек. Это был не просто свет лампы, а знак, предвестие. К полуночи, когда звезды рассыпались по черному бархату неба, явилось видение. Данченко, живой и невредимый, словно призрак из прошлого, вошел в ее комнату. В его глазах не было тени смерти, не было скорби. Он был таким же, каким его помнили – полным жизни, идей, невысказанных слов.
Они пили портвейн, и каждый глоток казался наполненным смыслом, каждой фразой, каждым вздохом. Его пальто, потертое и худые перчатки, лежали рядом, как свидетели его пути. А в его руках – непочатый портфель стихов, обещание новых откровений, новых миров. Он был воплощением той самой жизни, которой так не хватало им, тем, кто остался. Его присутствие было утешением, напоминанием о том, что даже в самой кромешной тьме, в самых безрадостных следах, которые заметала ночь, может появиться свет.
И в этом городе, где проспект рассекает его хордой, словно артерией, пульсирующей жизнью, Данченко жив. Он жив не физически, но в воспоминаниях, в стихах, в идеях, которые продолжают жить в сердцах тех, кто его знал. Он жив за меня, за всех нас, потому что его борьба, его страсть, его вера в лучшее – это то, что продолжает вдохновлять, то, что дает силы идти дальше, даже когда следы без просвета. Его воскрешение – это не чудо, а продолжение его жизни, его идеи, его неукротимого духа, который не может умереть. Он стал частью этого города, частью его души, вечным символом того, что даже после смерти, истинное искусство, истинные слова могут жить вечно.