Устрицы крови и устрицы места: Анализ метафор в поэзии Анны Гринка
устрицы крови и устрицы места
рыцарный полдень покрытый
я провожу вас и глажу по росту
снов эпителия хватких и быстрых
снов пробуждения в корке волос
шёрстки чешуйчатой неговорения
створки припомнили ноготь украдкий
знают покрытие, латный рубеж
где мякоть проходит в атаку
себя защищая от превращения в жемчуг
то есть в молекулы воздуха
за которыми прекращается всякая плотная жизнь
асфальт после смерти становится сеткой
ниточным морем сплетается в створках
всё никуда не уходит в скорлупном потоке
кони в оставленном полдне, в оглядке
Анна Гринка.
устрицы крови и устрицы места
рыцарный полдень покрытый
я провожу вас и глажу по росту
снов эпителия хватких и быстрых
снов пробуждения в корке волос
шёрстки чешуйчатой неговорения
створки припомнили ноготь украдкий
знают покрытие, латный рубеж
где мякоть проходит в атаку
себя защищая от превращения в жемчуг
то есть в молекулы воздуха
за которыми прекращается всякая плотная жизнь
асфальт после смерти становится сеткой
ниточным морем сплетается в створках
всё никуда не уходит в скорлупном потоке
кони в оставленном полдне, в оглядке
Эти строфы, словно жемчужные зерна, выпадают из раковин метафор, каждая из которых несет в себе отголоски бытия, причудливо переплетаясь с ощущениями плотности и невесомости. «Устрицы крови» – это пульсация жизни, ее внутренняя, органическая сущность, пронизанная инстинктами и страстями. «Устрицы места» – это заземленность, принадлежность к определенному пространству, его текстуре и истории. Полдень, «рыцарный», предстает как апофеоз дня, момент наивысшей активности и, возможно, надрыва, когда все силы мобилизованы, а защита становится первостепенной.
Прикосновение, «проведение и глажение по росту», символизирует интимное познание, проникновение в самую суть, в «сны эпителия». Эти сны – не эфемерные видения, а скорее глубинные, телесные импульсы, «хваткие и быстрые», отражающие первобытные инстинкты самосохранения и развития. Они пробуждаются в «корке волос», в самой грубой, защитной оболочке, там, где скрыта «шёрстка чешуйчатой неговорения» – слои невысказанного, непроявленного, молчаливой мудрости или, быть может, скопившегося страха.
Сама створка, эта природная броня, «припомнила ноготь украдкий», намекая на прошлое, на момент зарождения, когда процесс защиты был иным, более интимным. Она «знает покрытие, латный рубеж», границы своей целостности, свое «латы» – защитный слой, нанесенный временем и обстоятельствами. И в этом защитном пространстве «мякоть проходит в атаку», не пассивно ожидая, а активно защищаясь. Это внутренний импульс жизни, направленный вовне, чтобы сохранить свою форму, свою субстанцию.
Цель этой атаки – избежать «превращения в жемчуг», в идеальную, но, по сути, мертвую форму, лишенную органической жизни. Жемчуг – это символ совершенства, но здесь он предстает как уход в «молекулы воздуха», в ничто, где «прекращается всякая плотная жизнь». Это метафора растворения, утраты материальности, перехода в состояние, где нет ни боли, ни радости, ни самого существования в привычном понимании.
Асфальт, этот символ человеческой цивилизации, после «смерти» – утраты своей первоначальной функции, своего назначения – «становится сеткой». Это трансформация, где упорядоченность сменяется хаосом, где жесткая структура распадается на «ниточное море», сплетающееся «в створках». Мир становится более текучим, менее определенным. Но в этом потоке «всё никуда не уходит», все сохраняет свою суть, свою память, даже в измененной форме. «Скорлупный поток» – это образ замкнутости, но одновременно и непрерывности, где прошлое и настоящее перетекают друг в друга. И на этом фоне «кони в оставленном полдне, в оглядке» – символы силы, движения, но также и некоторой растерянности, оглядывающиеся назад, в уже минувший, но все еще ощутимый «полдень».
Анна Гринка.