ДОМА. ИЗ-ПОД СТОЛА

Как деревце сахарное
уходит над санками
все будто стоя на носах
и точно яства поросят
и то ли пахнет камфарою
то ли подушки потрошат
и окна задом наперед
а солнце валится в живот

мне дурно открыли уксус
не слышно в шуме голосов
но что постыднее укуса
где скачет вопль шевелит шов
и на веревке волокут
те санки и чего-то красят
и крестят сон а кожа слазит
китово на кивот грошовый

и поп стоит в своем киоске
пахнет медом воблой воском
и вьется вьется носик вострый
у девочки в смешных веснушках
под столом трубочка из Англии
вокруг небе садятся Ангелы
они болтают но не наглые
и смерти ждут послушно

а я и папа в нашей школе
наверх закатываем головы
бежим по лесенке домой…
и открываются от крови
глаза большие, я большой
а мы стесняемся и после
ведь каплет наша кровь на доски
вот мы с разбитою губой
вытягиваем папироски
и даже можем улыбнуться
зажмуриться как золотой..

Виктор Іванів.

ДОМА. ИЗ-ПОД СТОЛА

Как деревце сахарное
уходит над санками
все будто стоя на носах
и точно яства поросят
и то ли пахнет камфарою
то ли подушки потрошат
и окна задом наперед
а солнце валится в живот

мне дурно открыли уксус
не слышно в шуме голосов
но что постыднее укуса
где скачет вопль шевелит шов
и на веревке волокут
те санки и чего-то красят
и крестят сон а кожа слазит
китово на кивот грошовый

и поп стоит в своем киоске
пахнет медом воблой воском
и вьется вьется носик вострый
у девочки в смешных веснушках
под столом трубочка из Англии
вокруг небе садятся Ангелы
они болтают но не наглые
и смерти ждут послушно

а я и папа в нашей школе
наверх закатываем головы
бежим по лесенке домой…
и открываются от крови
глаза большие, я большой
а мы стесняемся и после
ведь каплет наша кровь на доски
вот мы с разбитою губой
вытягиваем папироски
и даже можем улыбнуться
зажмуриться как золотой..

Виктор Іванів.

Словно мираж, ускользающий сон,
где реальность сплетается с грезой.
Этот дом, этот стол, этот странный закон,
что диктует судьба, словно грозный.
Запах камфары, смешанный с пылью подушек,
словно отголоски забытых мгновений.
Окна, смотрящие вспять, как в старинных игрушках,
и солнце, падающее в бездну сомнений.

Уксус – резкий, как боль, что пронзает внезапно,
заглушает собой все другие слова.
И укус, что становится язвой непонятной,
где крик рвется ввысь, где душа едва жива.
Санки, волочащиеся по земле, как будто
символ пройденных лет, что легли на плечи.
Что-то красят, как будто пытаясь вернуть
утраченную яркость, но тщетны все речи.
Кожа слазит, обнажая раны былого,
на кивоте грошовом – крест, что не греет.
И в этом сумраке, где нет ничего живого,
лишь тишина, что душу тревожит и веет.

Поп в киоске своем, словно страж у ворот,
торгует медом, воблой, и воском свечей.
Его носик заостренный, как будто укроет
тайны грешных душ, что ищут путей.
Девочка с веснушками, словно солнечный блик,
смеется, не зная еще горечи жизни.
А под столом – мир иной, где ангелы вмиг
садятся, ведут разговор, без капризов.
Трубочка из Англии – символ далеких стран,
мечты о которых еще не угасли.
Но смерть ждет их всех, словно неотвратимый план,
и ангелы ждут, спокойно и ясно.

А мы с папой – в школе, где уроки идут,
где закатываем головы, глядя в потолок.
И бежим по ступенькам домой, где нас ждут
тишина и покой, словно спасительный рок.
Глаза от крови большие, я тоже большой,
чувствуем стыд, что не можем скрыть.
Кровь капает на доски, болью живой,
разбитая губа, что хочется скрыть.
Вытягиваем папироски, как взрослые, смело,
и улыбка скользит по губам, чуть дрожа.
Зажмуриваем глаза, словно золото спело,
и в этом мгновении – жизнь, что нежна.
Этот дом, под столом, где прятались страхи,
стал пристанищем для детских фантазий.
Где реальность и вымысел слились воедино,
оставляя след в памяти, словно картины.
И даже в боли, в разбитой губе,
есть что-то отважное, что-то живое.
Так и живем, в этом странном себе,
ищем света, где все кажется черное.