Трамвайная эпитация
Трамваев новый быт
пятнадцать лет назад:
Литейный весь разрыт,
и рельсы в нём дрожат.
И — замшевый сентябрь
и северный Борей
в стальных твоих сетях,
форель, форель, форель.
Как зрачен Петербург,
как выдоен и сер,
как, в чёрный след обут,
блестит и облысел.
Над тушами в свету
трамваев — о гнильё, —
убитых на мосту,
воронье вороньё.
И джонка жалюзи
качается, лови:
всё донышко в грязи,
всё пёрышко в любви.
Елена Сунцова.
Трамвайная эпитация
Трамваев новый быт
пятнадцать лет назад:
Литейный весь разрыт,
и рельсы внём дрожат.
Дрожат не просто так, а под напором времени, под тяжестью перемен, что обрушились на город. Эти рельсы, когда-то символизировавшие размеренное движение, теперь становятся ареной борьбы. Борьбы с устаревшим, с неэффективным, с тем, что мешает новому порядку. Пятнадцать лет – срок немалый, достаточный, чтобы старое начало крошиться, уступая место новому, порой разрушительному, но неизбежному. Разрытый Литейный – это не просто строительная площадка, это символ преображения, болезненного, но необходимого.
И — замшевый сентябрь
и северный Борей
в стальных твоих сетях,
форель, форель, форель.
Сентябрь, окрашенный в приглушенные, «замшевые» тона, приносит с собой не только прохладу, но и ощущение меланхолии, пронизывающей город. Северный Борей, этот яростный ветер, не щадит ничего на своем пути, но даже его натиск находит отражение в «стальных сетях» трамвайных путей. Эти сети, словно паутина, опутывают город, связывая его районы, перенося пассажиров, но одновременно и ограничивая. И в этой метафоре «форель, форель, форель» – словно повторяющийся, завороженный взгляд на что-то неуловимое, ускользающее, возможно, на саму жизнь, которая плещется в этих стальных реках, но так и остается недостижимой. Это может быть и метафора богатства, скрытого под поверхностью, или же, наоборот, символ уязвимости, пойманности.
Как зрачен Петербург,
как выдоен и сер,
как, в чёрный след обут,
блестит и облысел.
Петербург предстает здесь не как парадный город-открытка, а как существо, живое, но измученное. «Зрачен» – значит, внимателен, наблюдателен, впитывает в себя всё происходящее. Но одновременно «выдоен и сер» – истощен, опустошен, лишен ярких красок, остался лишь пепельный, серый цвет. Этот город, «в чёрный след обут», словно несет на себе отпечаток своих прошлых страданий, своих потерь. Но при этом он «блестит и облысел» – в этом противоречии кроется вся сложность его бытия. Блеск может быть отражением солнца на мокрых улицах, или же отблеском былой славы, но «облысел» – это потеря чего-то важного, утрата юности, красоты.
Над тушами в свету
трамваев — о гнильё, —
убитых на мосту,
воронье вороньё.
Этот образ особенно мрачен. «Туши» – это не просто тела, это нечто мёртвое, разлагающееся. И это происходит «над трамваями», которые, казалось бы, должны нести жизнь. «О гнильё» – прямое выражение отвращения к этому зрелищу. «Убитых на мосту» – добавляет трагизма, указывая на место действия, где жизнь оборвалась. И над всем этим «воронье вороньё» – символ смерти, падальщики, которые слетаются на добычу. Это может быть метафора гибели идеалов, гибели надежд, гибели чего-то ценного, что было «убито» на жизненном пути, на мосту через реки жизни.
И джонка жалюзи
качается, лови:
всё донышко в грязи,
всё пёрышко в любви.
Последние строки привносят новый, неожиданный поворот. «Джонка жалюзи» – образ экзотический, возможно, отсылающий к воспоминаниям или к далеким мечтам. Качающиеся жалюзи создают ощущение движения, но одновременно и замкнутости, скрытности. «Лови» – призыв уловить что-то, возможно, ускользающую красоту или смысл. И в этой двойственности – «всё донышко в грязи» и «всё пёрышко в любви» – заключена вся полнота жизни. Даже в самой глубокой грязи, в самых низменных проявлениях, может таиться «любовь» – как символ надежды, как искра жизни, как то, что придает смысл всему, даже самому мрачному. Это может быть ирония, или же глубокое понимание того, что в жизни всегда есть место и для падения, и для возвышения, для отчаяния и для любви.
Елена Сунцова.