В МИРЕ ЕСТЬ:

розовое жидкое мыло с искусственным ароматом цветущего миндаля,
его флакон-дозатор в форме гранаты;
детские наборы для изготовления искусственной слизи;
футболки с влюблёнными
героями фильма «Титаник» на распродаже в торговом центре и
одинокая «демократия» торгового центра;
маленькие приборчики для измерения температуры
на входе и портативные приборы для измерения
радиации; потерянные
беспроводные наушники,
похожие на свернувшихся спящих слизняков
на чёрной траве
в нашем общем саду.

в мире есть:

• древние вулканы шин на пригородной свалке —
  с их горячими дырами-жерлами, в которые можно ребёнком залезть,
• пельмени ручной лепки и лепщица пельменей в красной маске
  на пригородной остановке у цеха лепки
  с красным пакетом рабочей одежды и букетом мохнатых пионов,
  завёрнутым в газетную бумагу;
• огромные цветочные комары на крепких плечах старых деревьев;
• и руины, вросшие в землю дома, где множество седых пауков
  истории родные плетут; места,
  где перешёптываются едва слышно,
  где голоса шуршат, как старые школьные тетради,
  которые зачем-то от родителей сохранились в картонном
  советском ещё чемодане.

в мире есть:

• рассохшиеся пни, их множественные организмы,
  и алые большие жуки на полу в подъезде, что внезапно
  сползаются в круг;
• пацаны
  тоже в кругу сидящие на корточках, залипли
  на кафельном полу в заброшенном винном цехе;
• мелкое тёплое озеро при вечно гудящей ТЭЦ, куда отец с другом раз в год запускают
  рыбок-мальков и ждут, когда они вырастут,
  чтобы потом их поймать, но не только: чтобы озеро осталось живым, чтобы его экосистема
  длилась хотя бы столько, сколько ещё продлится их жизнь, или даже ещё больше…
• антресоли с рулонами-рукавами самодельных плакатов и флагов,
  их гордые древки из палок для швабр,
  тёмные арки с запахом котиков и пыльными котиками,
  двор заброшенных детских игрушек, убитых дождём и снегом,
  но вместе.

Галина Рымбу.

В МИРЕ ЕСТЬ:

розовое жидкое мыло с искусственным ароматом цветущего миндаля,
его флакон-дозатор в форме гранаты, словно обещание взрывной свежести, но лишь на уровне запаха;
детские наборы для изготовления искусственной слизи, разноцветные, липкие, манящие детей в мир тактильных экспериментов, где границы реальности размываются в руках;
футболки с влюблёнными
героями фильма «Титаник» на распродаже в торговом центре, где вечные образы любви продаются со скидкой, напоминая о романтике, доступной каждому, и
одинокая «демократия» торгового центра; её безмолвное, но властное пространство, где потребительский выбор становится единственной формой свободы, а ряды магазинов – её бесконечными улицами;
маленькие приборчики для измерения температуры
на входе, стражи здоровья, проверяющие каждого входящего, словно предвестники грядущих испытаний, и портативные приборы для измерения
радиации; молчаливые свидетели техногенных угроз, скрытых в воздухе, напоминающие о невидимых опасностях, окружающих нас; потерянные
беспроводные наушники,
похожие на свернувшихся спящих слизняков
на чёрной траве
в нашем общем саду. Их одиночество – отражение нашей собственной разобщённости, мелкие, забытые артефакты современной жизни, потерявшие связь со своим владельцем, как и мы иногда теряем связь друг с другом.

в мире есть:

• древние вулканы шин на пригородной свалке —
  с их горячими дырами-жерлами, в которые можно ребёнком залезть, словно в порталы в другой мир, где время остановилось, а прошлое дышит жаром разложения;
• пельмени ручной лепки и лепщица пельменей в красной маске
  на пригородной остановке у цеха лепки, её руки, покрытые мукой, словно скульптора, создающие съедобные шедевры, в то время как красная маска – символ её труда и, возможно, скрытой боли, а затем, после смены, она идёт домой с красным пакетом рабочей одежды и букетом мохнатых пионов,
  завёрнутым в газетную бумагу; её скромный трофей, контраст между будничным трудом и нежной красотой природы, завернутый в прошлое, в отголоски новостей, которые уже никто не читает;
• огромные цветочные комары на крепких плечах старых деревьев; их присутствие – странный, почти сюрреалистический симбиоз, где природа проявляет свою дикую, необузданную сторону, а деревья, как древние стражи, несут на себе эту необычную ношу;
• и руины, вросшие в землю дома, где множество седых пауков
  истории родные плетут; их паутина – метафора времени, связывающая прошлое с настоящим, а седые пауки – хранители забытых историй, их нити – нити памяти, тонкие, но прочные; места,
  где перешёптываются едва слышно,
  где голоса шуршат, как старые школьные тетради,
  которые зачем-то от родителей сохранились в картонном
  советском ещё чемодане. Эти тихие звуки – эхо прошлого, шепот воспоминаний, затерянных в пыли времени, хранящихся в артефактах прошлой эпохи, где каждая страница, каждый звук несет в себе отпечаток ушедшей жизни.

в мире есть:

• рассохшиеся пни, их множественные организмы,
  и алые большие жуки на полу в подъезде, что внезапно
  сползаются в круг; их появление – загадка природы, вторжение дикого в привычное, создающее ощущение таинства в обыденном пространстве;
• пацаны
  тоже в кругу сидящие на корточках, залипли
  на кафельном полу в заброшенном винном цехе; их юность – момент застывшего времени, где скука и мечты переплетаются в молчаливом созерцании, а заброшенное место становится сценой для их безмолвных игр;
• мелкое тёплое озеро при вечно гудящей ТЭЦ, куда отец с другом раз в год запускают
  рыбок-мальков и ждут, когда они вырастут,
  чтобы потом их поймать, но не только: чтобы озеро осталось живым, чтобы его экосистема
  длилась хотя бы столько, сколько ещё продлится их жизнь, или даже ещё больше… Эта маленькая экосистема – символ надежды, попытка сохранить жизнь и природу в индустриальном ландшафте, отражение стремления оставить после себя что-то живое и ценное;
• антресоли с рулонами-рукавами самодельных плакатов и флагов,
  их гордые древки из палок для швабр,
  тёмные арки с запахом котиков и пыльными котиками,
  двор заброшенных детских игрушек, убитых дождём и снегом,
  но вместе. Эти объекты – следы ушедшего детства, символы утраченной невинности, но в их совместной истории, в их «вместе», кроется сила и надежда на новое начало, на то, что даже разрушенное может обрести новую жизнь, вливаясь в общий поток бытия.