Январская программа
январь. около десяти.
просыпаются, плача, дети за стенкой
«больно!» — кричат — «больше не буду, пусти…»
белые руки их держат. поздно. пора идти
в контору где время само превращается в деньги
нищенские… но если дотянем до четверга
будет и в нашем доме вечер нескучный
мёрзлые яблоки блоковская вьюга́
слабо-серебряный шелест (фольга)
рёв телевизора (из передачи научной
музыка) — что они там завели?
показали море, кулак цитадели мальтийской
пушек медные спины, пылающие корабли
всё это где-то в невероятной дали
но ближе комнаты нашей — угрожающе близко
«отчего на улице флаги с чёрной каймой?» —
спросит больной ребёнок, и не дождавшись ответа
глубже зароется в рокот пучины морской
в жар средиземного лета
Виктор Кривулин.
Январская программа
январь. около десяти.
просыпаются, плача, дети за стенкой
«больно!» — кричат — «больше не буду, пусти…»
белые руки их держат. поздно. пора идти
в контору где время само превращается в деньги
нищенские… но если дотянем до четверга
будет и в нашем доме вечер нескучный
мёрзлые яблоки блоковская вьюга́
слабо-серебряный шелест (фольга)
рёв телевизора (из передачи научной
музыка) — что они там завели?
показали море, кулак цитадели мальтийской
пушек медные спины, пылающие корабли
всё это где-то в невероятной дали
но ближе комнаты нашей — угрожающе близко
«отчего на улице флаги с чёрной каймой?» —
спросит больной ребёнок, и не дождавшись ответа
глубже зароется в рокот пучины морской
в жар средиземного лета.
Январская программа – это не просто хронологическое обозначение, но и метафора суровой, сковывающей реальности. Холод, пронизывающий город, отражается в состоянии детей, их крики – это отзвук общей боли и безысходности. «Белые руки» – возможно, руки болезни, но также и символическое ощущение холода, обезличивания, которое настигает людей. Образ конторы, где время превращается в деньги, рисует картину вынужденного труда, который не приносит ни радости, ни благополучия, а лишь поддерживает существование на грани.
Но даже в этой атмосфере уныния присутствует хрупкая надежда. Ожидание четверга, как будто бы предвестника облегчения, становится маленьким якорем в море повседневной серости. Вечер «нескучный» – это не буйное веселье, а скорее возможность отвлечься, найти утешение в простых вещах. Мёрзлые яблоки, напоминающие о зиме и, возможно, о более безмятежных временах, контрастируют с «блоковской вьюгой», вызывающей ассоциации с поэтическими образами, но здесь, скорее, подчеркивающей холод и снежную стихию.
Слабо-серебряный шелест фольги – это звук обыденности, возможно, упаковки чего-то скромного, но тоже претендующего на некоторую праздничность. Рёв телевизора, как будто бы из научной передачи, создает диссонанс. Это не просвещение, а скорее фоновый шум, который отвлекает, но не способен заглушить внутренний дискомфорт.
Именно этот телевизор становится окном в другой мир, мир, который кажется одновременно далеким и пугающе близким. Море, цитадель, корабли – всё это образы силы, истории, страсти, но они показаны как нечто чуждое, находящееся «в невероятной дали». Однако, реальность комнаты, где находится больной ребёнок, оказывается под угрозой этого далекого, но мощного зрелища. «Угрожающе близко» – это ощущение того, как внешние события, даже кажущиеся далекими, вторгаются в личное пространство, нарушая его хрупкий покой.
Вопрос больного ребёнка о флагах с чёрной каймой – это кульминация этого вторжения. Детская непосредственность и чистота ставят острый вопрос о происходящем, о той тревоге, которая витает в воздухе. Чёрная кайма – явный символ траура, скорби, возможно, войны или потерь. Ребёнок, не получая ответа, инстинктивно ищет укрытие в образах, которые предлагает телевизор – в «рокоте пучины морской», в «жаре средиземного лета». Это попытка спрятаться от суровой действительности в мире фантазий, где есть место и буре, и теплу, но где нет места невысказанной боли и страху.
Виктор Кривулин.