POLKA

⠀⠀

От первой крови до первой травки прошло дней десять, не так ли?
Ко лбу тебе приложены пиявки, а волосы твои подобны пакле.
А я теперь работаю в Главке, где вечерами складываю гранки,
и столбики годов считаю скрупулезно,
как черную канву больных туберкулезом.

Балтийские порты — Кронштадт, Даугавпилс и Гельсингфорс —
и Гавр хочу на карте я на миг соединить крестообразно,
воткнуть флажки и номера: Милиция, Скорая Помощь
с Пожарными мне кажутся Свободой, Равенством и Братством.
И человек средь мельниц ветряных
показывает S.O.S. в четыре стороны.

Вот в польке новой лунный свет и милицейские фуражки
медленно кружатся, и эти синие глаза под козырьком…
На плоском небе еле-еле бегут, вот как барашки,
два облачка и в небо убегают прямиком.
И протокол уже выходит на поля,
пора и мне пуститься вкругаля.

Становится светло, а на глазах у детского приюта
все лампочки горят — два белых волоска.
В лесу ходили с фонарем и у колен нашли малютку —
отец и сын, их переводят на Мадагаскар.
Но пусть их бегство со двора, как под огнем,
от нас сокрыто будет сохнущим бельем.

Фургон собачника, гляди, и в нем окошко слуховое,
на мост он въехал, свод небесный побледнел,
и стал горбом, дают им также первое-второе,
а вкруг толпятся люди, словно сечка и продел.
И вот прилипли к окнам боковым
врач со священником и часовой с больным.

Весь город, все дворы его видать с высокой башни
внизу, но также видно то, что далеко:
как вышли из дому, и, видно, на бульвар шли,
как за угол свернули, как попали в молоко.
Рябит в глазах у башен смотровых
от людей мирных, дел мирских и океанов мировых.

Но, может, я еще в моем родном местечке,
в коробке с пуговицами, его теперь уж нет,
найду велосипед, фонарик и аптечку,
встану под деревом, и в окнах будет свет.
И может быть не так, как голая лопатка
у уходящего видна уже из-за дверей,
и зеркало еще не будет гладким,
как ты узнаешь о любви моей.

Виктор Іванів

POLKA

⠀⠀

От первой крови до первой травки прошло дней десять, не так ли?
Ко лбу тебе приложены пиявки, а волосы твои подобны пакле.
А я теперь работаю в Главке, где вечерами складываю гранки,
и столбики годов считаю скрупулезно,
как черную канву больных туберкулезом.

Балтийские порты — Кронштадт, Даугавпилс и Гельсингфорс —
и Гавр хочу на карте я на миг соединить крестообразно,
воткнуть флажки и номера: Милиция, Скорая Помощь
с Пожарными мне кажутся Свободой, Равенством и Братством.
И человек средь мельниц ветряных
показывает S.O.S. в четыре стороны. Это крик о помощи, отчаянный жест в бескрайнем поле, где лишь ветер свистит в лопастях. Мельницы, как безмолвные свидетели, безразлично наблюдают за этой борьбой за выживание. Вдали, едва различимы силуэты, возможно, надежда на спасение.

Вот в польке новой лунный свет и милицейские фуражки
медленно кружатся, и эти синие глаза под козырьком…
На плоском небе еле-еле бегут, вот как барашки,
два облачка и в небо убегают прямиком.
И протокол уже выходит на поля,
пора и мне пуститься вкругаля. Полька, весёлый танец, контрастирует с суровой реальностью. Фуражки, символ власти и порядка, кружатся в танце, напоминая о постоянном присутствии закона. Облака, словно мечты, убегают в бесконечность, оставляя за собой лишь пустоту. Протокол – формальность, которая не может остановить ни танец, ни бег времени.

Становится светло, а на глазах у детского приюта
все лампочки горят — два белых волоска.
В лесу ходили с фонарем и у колен нашли малютку —
отец и сын, их переводят на Мадагаскар.
Но пусть их бегство со двора, как под огнем,
от нас сокрыто будет сохнущим бельем. Детский приют, освещенный двумя тусклыми лампочками, символизирует надежду в этом мрачном мире. Находка в лесу – проявление заботы и человечности. Бегство – попытка обрести свободу и спасение, скрытая от посторонних глаз. Мадагаскар – далекий остров, обещание новой жизни, но и неизвестности.

Фургон собачника, гляди, и в нем окошко слуховое,
на мост он въехал, свод небесный побледнел,
и стал горбом, дают им также первое-второе,
а вкруг толпятся люди, словно сечка и продел.
И вот прилипли к окнам боковым
врач со священником и часовой с больным. Фургон собачника – символ безразличия и уныния. Мост – переход в неизвестность. Небесный свод бледнеет, отражая печаль. Первое и второе – скудная пища, необходимая для выживания. Толпа – безликая масса, лишенная индивидуальности. Врач, священник и больной – воплощение надежды, веры и страдания, запертые в одном пространстве.

Весь город, все дворы его видать с высокой башни
внизу, но также видно то, что далеко:
как вышли из дому, и, видно, на бульвар шли,
как за угол свернули, как попали в молоко.
Рябит в глазах у башен смотровых
от людей мирных, дел мирских и океанов мировых. Башня – символ надзора и контроля. Город, видимый с высоты, предстает как лабиринт судеб. Видно всё: начало пути, прогулки по бульвару, повороты за углом. «Попали в молоко» – метафора, означающая попадание в бессмысленную суету. Рябит в глазах – усталость от созерцания бесконечного потока жизни. Люди, мирные дела и океаны – огромный мир, полный контрастов.

Но, может, я еще в моем родном местечке,
в коробке с пуговицами, его теперь уж нет,
найду велосипед, фонарик и аптечку,
встану под деревом, и в окнах будет свет.
И может быть не так, как голая лопатка
у уходящего видна уже из-за дверей,
и зеркало еще не будет гладким,
как ты узнаешь о любви моей. Родное местечко – воспоминание о прошлом, о потерянном рае. Коробка с пуговицами – символ ушедшей эпохи, хранящий в себе мелкие детали жизни. Велосипед, фонарик и аптечка – инструменты для поиска себя и спасения. Свет в окнах – надежда на будущее, на новую жизнь. «Голая лопатка» – символ уходящего, предчувствие смерти. Зеркало – отражение реальности, которое еще не готово к правде. Любовь – последняя надежда, которую предстоит испытать.