В России всегда можно было стрельнуть сигарету

В России всегда можно было стрельнуть сигарету
Спросить самогону
у хуем исписанной двери
Нарвать георгинов на клумбе
Слетать на субботу
с товарищем детства к веселому Черному морю
Знакомясь на улице
дело докончить в сортире
В натуре всегда тут была широта
до избытка
К задам и грудям ощутима любовь до зарезу
ЛЮБОВЬ — НЕ ИГРА !
как начертано мелом в глубинах
шестого подъезда
В России всегда можно было убить человека
и вытереть руки о землю
траву
и березу

Всегда человека дубасила странноприимна совесть
начатки плодов присуждавшая в жертву родному народу
В стране от которой все ангелы видно давно отвернулись
А все трубочисты
ушли с головою в работу
В России всегда можно было легко и свободно
пред тем как свихнуться
пойти и стрельнуть сигарету

Нина Искренко.

В России всегда можно было стрельнуть сигарету
Спросить самогону
у хуем исписанной двери
Нарвать георгинов на клумбе
Слетать на субботу
с товарищем детства к веселому Черному морю
Знакомясь на улице
дело докончить в сортире
В натуре всегда тут была широта
до избытка
К задам и грудям ощутима любовь до зарезу
ЛЮБОВЬ — НЕ ИГРА !
как начертано мелом в глубинах
шестого подъезда
В России всегда можно было убить человека
и вытереть руки о землю
траву
и березу

Всегда человека дубасила странноприимна совесть
начатки плодов присуждавшая в жертву родному народу
В стране от которой все ангелы видно давно отвернулись
А все трубочисты
ушли с головою в работу
В России всегда можно было легко и свободно
пред тем как свихнуться
пойти и стрельнуть сигарету

Поутру, после бурной ночи, сосед мог предложить опохмелиться, поделившись последней бутылкой, а на лавочке у подъезда обязательно найдется тот, кто расскажет историю, приукрашенную вымыслом, но оттого не менее захватывающую. Пьяные споры о политике и жизни могли перерасти в драку, но после – обязательно примирение, как будто ничего и не было. Широта души, граничащая с безрассудством, всегда была отличительной чертой. В России, где «все свои», а чужих не бывает, границы между дозволенным и запретным часто размыты. Жизнь – как американские горки: взлеты и падения, радость и горе, любовь и ненависть – все в одном флаконе.

Тут же можно было встретить нищего, просящего милостыню, и щедрость, граничащую с расточительством, была обычным явлением. Отдать последнее, помочь ближнему – в порядке вещей. Но и жестокость, равнодушие к чужому горю, тоже были нередки. Контрасты, резкие переходы – вот что формировало неповторимый колорит. Атмосфера вседозволенности, помноженная на природную беспечность, создавала ощущение хаоса и свободы одновременно. Люди жили одним днем, не задумываясь о последствиях, веря в лучшее, надеясь на чудо.

У подъездов, исписанных матерными словами и признаниями в любви, всегда кипела жизнь. Дети играли в казаки-разбойники, старики коротали время за шахматами, а молодые люди обсуждали последние новости. В воздухе витал запах жареного мяса, сигарет и дешевого одеколона. И несмотря на все невзгоды, люди находили радость в мелочах: в пении птиц по утрам, в теплом летнем дожде, в общении с друзьями. Эта смесь трагизма и комизма, безрассудства и самоотверженности делала Россию страной, которую невозможно понять до конца, но которую невозможно не любить.
Нина Искренко.